Марк позволил себя поднять. Не из слабости. Из любопытства. «Хорошо, — думал он, — покажите мне вашу амбициозную затею. Посмотрим, кто кого переиграет».
Они вышли на холодное, бетонное крыльцо. Марк инстинктивно занял позицию у стены, спиной к тёплому камню, лицом к пустому, заснеженному двору. Тактически выверенное положение. Димон и Егор встали по бокам, как почётный караул, и закурили. Тишина зимней ноши была абсолютной. И в эту абсолютную тишину, как лезвие, вонзился её голос.
— Маааарк…
Он не вздрогнул. Он окаменел. Каждый мускул, каждый нерв, каждый сантиметр кожи напрягся до предела. Мурашки расползались по каждому сантиметру его кожи. Сердце не заколотилось — оно совершило один мощный, болезненный удар о рёбра, а потом замерло. По телу пробежала волна сначала леденящего, а потом обжигающего гнева. «Так. Вот оно. Западня. Идиоты, уроды, предатели. Они её привезли. Мои друзья, привели ко мне ту, из-за кого я чуть не сгнил в земле. Хотят примирения. Хотят, чтобы я посмотрел в её глаза и… что? Растаял? Они что, совсем с катушек съехали?»
Он поворачивался медленно, с демонстративным, ледяным презрением ко всей этой постановке. Каждое движение было под контролем. Он не позволит им увидеть ни тени слабости. Он развернулся и увидел её.
Она стояла в метрах пятнадцати, на краю жёлтого круга света от уличного фонаря. В снегу. Совершенно одна. В длинном, тёмном пальто, в нём она была похожа на женщину из старого черно-белого кино — элегантную и недоступную. Снег медленно покрывал её тёмные волосы белой пеленой. Она не делала ни шага навстречу. Не звала снова. Не плакала. Она просто стояла. И смотрела на него.
И в этом взгляде была вся вселенная. Боль, которую он знал. Надежда, которую он ненавидел. Любовь, в которую он больше не верил. И что-то ещё. Что-то новое. Какая-то непоколебимая, тихая сила. Достоинство. Не достоинство королевы, а достоинство человека, который знает правду и готов за неё стоять до конца.
Его мысли закипели, шипя и взрываясь, как перегретый пар:
«Стоит. Как монумент своей собственной лжи. Думает, что её вид, её «трагическая красота» что-то изменят. Думает, я увижу ту Таю, которой говорил всю эту приторную хуйню и ради которой готов был горы свернуть. А я вижу только прекрасную, холодную статую предательства. Вижу ту, кто впустила в свой дом, в свою постель другого. Слышал это. СЛЫШАЛ! И после этого она смеет стоять здесь? На МОЁЙ земле? Смотреть на меня этими глазами, в которых, кажется, даже слёз нет? Этот её взгляд, который свёл его с ума в первый же день. Во взгляде только эта… эта уверенность. В чём ты уверена, сука? В том, что я, как последний лох, опять поведусь? Нет. Нет. Нет. Не хуя. Я умру, но не позволю этому призраку снова войти в мою жизнь».
Он смотрел на неё, и его собственное лицо было безупречной маской высокомерного безразличия. Но внутри всё горело. Горело ненавистью, которая была лишь обратной стороной невыносимой тоски. Он смотрел на женщину, бывшую смыслом его существования, и видел лишь источник своей гибели. Разрушительницу его мира.
Они стояли, разделённые не только расстоянием, но и целой пропастью боли, недоверия и невысказанных слов. Снег падал между ними, тихий и равнодушный. Он ждал, что она сломается. Отвернётся. Упадёт. Она продолжала стоять, и в её неподвижности была такая сила, что его начало бесить. В ней не было ни мольбы, ни просьбы. Было ожидание. Вызов.
Тишина стала физически тяжелой, давящей. На линии разлома между их сердцами копилось напряжение целой геологической эры. Следующее движение, следующее слово, следующий вздох должны были или взорвать эту хрупкую грань навсегда, погребя всё под лавиной окончательного разрыва… или вызвать первый, невероятно болезненный сдвиг, начало долгой и мучительной работы по сближению тектонических плит их израненных душ.
Он стоял, вцепившись взглядом в неё, и весь его вид, вся его поза кричали одним, ясным, невероятно громким в своей тишине посланием: «Убирайся. Сгинь. Пока я не вспомнил, как сильно я тебя когда-то любил, и не сделал с тобой чего-то, что уже не исправить».
Глава 20. БЕЗДНА
Тишина между ними была не паузой, а отдельной, дышащей субстанцией, живым существом, созданным из биения двух сердец, что вот-вот должны были разорваться от напряжения. Они стояли, впиваясь друг в друга взглядами — он с вышки своего ада, она из бездны своего раскаяния. Каждая секунда звенела натянутой до предела струной, готовой лопнуть и хлестнуть по глазам. Минута. Вторая. Третья. Время словно загустело, замедлив свой бег, чтобы продлить эту пытку, эту сладкую, отравленную муку предвкушения конца.