Марк двинулся. Не шаг, а медленное, хищное приближение раненого зверя, улавливающего запах крови и предательства. Каждый его мускул был напряжён до боли. Внутри него бушевал и извергался вулкан, лава ненависти, едкая и чёрная, пыталась затопить и поглотить последние угли былой любви. Но из-под чёрного пепла прорывались обжигающие, предательские всполохи – он вспоминал её смех, похожий на звон разбиваемого хрусталя, её шёпот «люблю» у него под ухом, её тело, доверчиво прижавшееся к нему в полусне, такое хрупкое и тёплое. А потом – картина, выжигающая душу наизнанку, вытравливающая всё светлое. Она. Голая. В постели с этим ублюдком. Звук её стона, который он услышал в своём воображении. Калейдоскоп чувств резал его изнутри острыми, ядовитыми осколками, выскребая всё до дна.
«Сука. Лживая сука. Зачем приползла? Чтобы посмотреть, как я сдох не до конца?»
Он ловил её запах – тот самый, с примесью осеннего дождя и чего-то неуловимо-нежного, что было её сутью, её ядом – и кровь в жилах стыла, превращаясь в лёд, а потом вскипала. Желудок скрутило в тугой, тошнотворный узел, и кислота подступила к горлу. И поднималось, шипя, ползком, самое подлое, животное чувство. Он хотел её. Физически, до дрожи в коленях, до безумия в воспалённом сознании. Хотел трахнуть, чтобы стереть с неё этого уёбка, чтобы доказать и себе, и ей, кто здесь хозяин, чья она, даже если это уже не так. Его тело, предательское и помнящее, отзывалось на её близость диким, постыдным возбуждением, сводящим с ума, и он ненавидел себя за эту слабость больше, чем ненавидел её.
Их разделяли три шага. Вся их история, все надежды и тайные мечты заканчивались на расстоянии вытянутой руки. Руки, которая сейчас сжималась в кулак до хруста в костяшках.
– Что тебе нужно, Лебедева? Ммм? – его голос был тихим, сиплым от сдержанной ярости, будто его горло засыпали битым стеклом и он говорил сквозь него. – Пришла полюбоваться на своё творение? Убедиться, что я ещё дышу и можно продолжать игру? Что на этот раз придумала?
– Марк… – её голос дрогнул, в нём звенела тончайшая, почти невидимая паутина надежды. – Я счастлива, что ты здесь. Жив. Что поправился. Я каждый день думала… каждый день просила у Бога…
«Бога? У какого ещё бога, шмара? Ты молилась, лёжа под ним?»– пронеслось в его голове со свинцовой тяжестью.
Он молчал, лишь прожигал её взглядом, пытаясь разглядеть в этих глазах – когда-то таких честных, а теперь просто красивых, глубоких омутах лжи – хоть крупицу той правды, что он так отчаянно искал во сне и наяву. И не находил. Только отражение собственного искажённого болью лица, своего оскала.
– Ты… рада? – он фыркнул, и этот звук больше походил на заглушённый рык зверя в капкане, который перегрызает себе лапу. Губы искривились в гримасе, не имеющей ничего общего с улыбкой. – Какого хуя ты сейчас несёшь, а? Думала, твоя холуйская, виноватая «забота» в больнице меня спасёт? Что я, как последний лох, потеку слюнями, уткнусь в твою ладонь и всё прощу? Забуду, что видел?
– Марк, ты должен дать мне шанс… Я обязана всё объяснить. Всё было не так, как ты думаешь, как тебе показалось… – она сделала шаг вперёд, рука её непроизвольно потянулась к нему, тонкие пальцы задрожали в воздухе, но он отпрянул, как от раскалённого железа, будто её прикосновение теперь могло его обжечь до костей, растворить в боли.
– Не ТАК? – его рёв сорвался с цепи, оглушительный, безумный, рвущий тишину двора. Он орал, срывая голос, и жилы на шее напряглись, как канаты, а в висках застучал молот. – Что я, блядь, не так мог понять, а? Конкретно! Я видел всё в деталях! Как ты, голая, раздвигала ноги для этого уёбка Андрюши? Или может, он тебя насиловал, а ты молчала и стонала от удовольствия? Это и есть твоё «не так»? Ты – конченная, грязная, лживая шлюха! Я знал! Чёрт меня побери, я знал в глубине души, что ты такая же, как все эти куклы с пустыми глазами и удобной моралью! Но нет, Марк, дурак, идиот, влюбись, вляпайся по самые уши, разреши себе поверить в сказку! – Он сделал шаг вперёд, его дыхание стало горячим и прерывистым, пахнущим медью и горечью. – Съёбывай. Пока я ещё могу себя сдерживать. Пока цела. По-хорошему уходи. Или, клянусь, я придушу тебя здесь своими руками, и мне будет насрать на твои слёзы, на твои оправдания, на все последствия! У меня их уже нет! Никаких последствий!
Сзади, у входа в кузницу, послышались встревоженные, резкие голоса. Егор и Димон обменялись быстрыми, тревожными взглядами.
– Марк, блядь, опомнись, что ты несешь?! – крикнул Егор, делая осторожное движение вперёд, тело его сгруппировалось.