– Пиздец! Отойди от неё, Марк! Ты же не в себе! – поддержал Димон, его тело уже было напряжено, как тетива, готовое к рывку.
Но Орлов даже не обернулся. Весь мир сузился до её бледного, как полотно, лица, до её широко раскрытых глаз, в которых плескался ужас, но не перед ним. Перед бездной между ними. Она была центром его вселенной боли, её солнцем и чёрной дырой одновременно.
– Марк, – она выдохнула это слово так тихо, что он почти не расслышал. Но оно, словно острый, тончайший нож, разрезало воздух и дошло прямо до мозжечка. – У нас… будет ребёнок.
Тишина, которая воцарилась следом, была абсолютной, звенящей, леденящей душу. Даже ветер, казалось, замер. Словно само пространство ахнуло и затаило дыхание. Пацаны застыли, будто вкопанные. Егор замер с полуоткрытым ртом, а Димон уставился на Таю, его глаза стали огромными от немого, остолбеневшего шока. Они переглянулись, и в этом взгляде было одно: «Бля… Вот это пиздец».
– ЧТО?! – рёв Марка не был человеческим. Это был вопль зверя, в которого воткнули нож по самую рукоятку и провернули его в ране. Звук, рождённый где-то в самой глубине разорванной души, из той самой чёрной пустоты. Он закатился истерическим, горловым, страшным смехом, от которого по спине у всех пробежали мурашки ледяной волной. – Ребёнок? Ха! Нихуя себе новость! НИ-ХУ-Я! НИ-ХУ-Я у нас с тобой больше нет! И не будет, ты поняла?! Долго эту дешёвую, слезливую хуйню придумывала? Чтобы на крючок посадить? Знала на что я поведусь. Или… – он вдруг притих, и в его глазах, налитых кровью, вспыхнула ледяная, дьявольская, отравляющая душу догадка. Он медленно подошёл ещё ближе, так что она почувствовала исходящий от него жар отчаяния и его дыхание. – Или это правда? И ты хочешь мне на шею повесить чужого ублюдка? Свалить свою блядскую ошибку на меня? А? Что тебе ещё от меня надо, а, Лебедева? Отомстить решила за все «унижения»? Так радуйся, сука! Ты добилась своего! Радуйся и пиздуй обратно к своему Андрюше! Пусть он растит своего выблядка! Или тебе денег на аборт подкинуть? Сколько? На, возьми всё! – Он с силой ударил себя ладонью в грудь, в область сердца, и лицо его на миг скривилось от острой, физической боли, будто там действительно зияла рана. – Ты и так у меня всё забрала! Душу, сердце, мозги, веру… жизнь! Здесь… – он снова прижал ладонь к груди, сжимая ткань футболки в мокрый от пота комок, – здесь теперь пусто и черно, и это твоих рук дело! Марка Орлова больше нет! Он сдох в ту ночь, когда увидел тебя! Съёбывай с моих глаз! Исчезни из моей жизни! Я не хочу слышать твой голос! Не хочу видеть твое лицо! Если сдохнешь, тоже печалиться не буду.
Он тяжело дышал, грудь ходила ходуном, а в глазах стояла такая бездонная мука, что даже пацаны, привыкшие ко всему, невольно отвели взгляд, почувствовав себя чужими на этой сцене ада. А потом его взгляд, скользнув по её фигуре, задержался на её губах, слегка приоткрытых от шока, и в нём вспыхнуло что-то гнусное, оскорбительное, желающее унизить, растоптать, сравнять с грязью то, что когда-то боготворил, разбить последний хрусталь её достоинства.
– Хотя… знаешь что? – его голос внезапно стал сладким, сиропно-ядовитым, театральным, и от этого было в тысячу раз страшнее. Он даже наклонился к ней чуть ближе, будто собираясь поделиться интимной тайной. – Давай на прощанье. Чтобы память осталась. Отсоси мне. Прямо здесь. На глазах у пацанов. А то за наш короткий, жалкий перепихон мы до этого так и не добрались, помнишь? Слишком быстро всё было, слишком по-дурацки. Ведь твой грязный, блядский ротик только на это и годится, правда же? На то, чтобы врать и сосать. Ммм? Исполни последнее желание. В знак прощания и моего… великодушного прощения. Сделаешь, Лебедева?– И его пальцы, будто сами собой, медленно, демонстративно потянулись к резинке спортивных штанов, делая недвусмысленный, похабный жест.
Это было уже за гранью. За последней чертой.
– Марк, твою мать! Хватит, ты совсем ахуел, тебя заклинило?! – закричал Димон, решительно делая рывок вперёд, его лицо перекосилось от ярости.
– Урод, ты Орлов! Тая, поехали домой!– рыкнул Егор, и его лицо стало жёстким, каменным, боевым, он уже не видел друга, видел монстра.
Но Тая опередила их. Весь её страх, вся накопленная за эти недели боль, вся ярость от несправедливости и унижений слились в один сокрушительный, ослепляющий импульс. Она не провалилась сквозь землю – она собрала её всю, всю свою силу, всю боль, в один стальной кулак. Размахнулась, вложив в удар вес всего тела, всю свою отчаянную любовь, превратившуюся в ненависть, и ударила его по лицу со всей душевной и физической мощи, на которую только была способна.