Щелчок был сухим, звонким, как выстрел. Голова Марка резко, неестественно дёрнулась в сторону. На скуле вспыхнуло алое пятно, отпечаток её пальцев.
Она не сказала ни слова. Просто стояла, вся дрожа, как осиновый лист на ветру, но с горящими, сухими теперь глазами. В них не было слёз. Только пепел. Пепел от сгоревших иллюзий, надежд и той нежной, глупой девушки, которой она была минуту назад.
А он чувствовал, как по его щеке расползается жгучий, позорный след. Не от физической боли – та была ничтожна, приятна даже. А от её прикосновения. Этого последнего, страшного, разрывающего все связи, все нити прикосновения. И от осознания, что она смогла это сделать. Что он довёл её до этого. Что она ответила.
«Она ударила меня. Эта маленькая, хрупкая тварь посмела меня ударить. Сука! Тебе не жить...»
И тогда последние нити, удерживающие его рассудок, лопнули с тихим, шелковистым звуком рвущейся ткани души. Безумие, чёрное, беспощадное и всепоглощающее, накрыло его с головой, как волна цунами. Он не дал ей опомниться, отшатнуться, воспользоваться своей победой. Одной рукой, с железной, нечеловеческой силой, рождённой отчаянием, ненавистью и бесконечной болью, он впился пальцами в её горло и легко, будто пёрышко, оторвал от земли. Тая затрепыхалась, глаза её округлились от шока и стремительно наступающей нехватки воздуха. Она беззвучно, судорожно ловила ртом кислород, по её побледневшим щекам ручьями потекли слёзы, но ни звука, ни мольбы, ни хрипа она так и не издала. Она смотрела на него. Просто смотрала сквозь пелену надвигающейся темноты. И в этом взгляде, в последнюю секунду, он увидел не страх, а… жалость. Проклятую, святую, невыносимую жалость.
– Марк, ублюдок, отпусти её, ты сейчас её задушишь! Ты же видишь, она не может дышать! – закричал Егор, бросаясь к ним, но Димон схватил его за плечо, понимая, что резкое движение может спровоцировать трагедию, что Марк в этом состоянии может дожать просто рефлекторно.
– Марк,ради всего святого, она же беременна, очнись, ты же её убьешь! ОБОИХ убьешь! – голос Димона был сдавленным, полным настоящего, животного ужаса. Он видел, как на глазах темнеют ногти на её руках, бессильно цепляющихся за железное предплечье Марка.
– Беременна? Больно? – прошипел Марк, глядя в её потемневшие, теряющие сознание, но всё ещё сознательные глаза. Его собственное лицо искажала гримаса нечеловеческой муки, в которой смешались ярость, отчаяние, невыносимая боль и что-то ещё, похожее на безумную, искалеченную любовь. – Да что ты знаешь о боли, тварь? Ты знаешь, каково это – выживать, когда внутри всё мертво, когда сгнило и разложилось? Я ненавижу тебя. Ненавижу каждой клеткой, каждым нервом, каждым вздохом. Надеюсь, ты сгниёшь в своём лживом, благополучном, чистеньком мирке. Конченая, подлая, лживая сука… И забудь обо мне, Лебедева. Навсегда. – Голос его сорвался на хрип, на надрыв. – Но вот о тебе… у меня навсегда останется напоминание. – Он снова, судорожно, прижал ладонь к сердцу, не отпуская её горло, будто пытаясь унять адскую, рвущуюся наружу боль в груди, выдавить её обратно.
Его разрывало на части. Вид её страданий, её беззащитности, уходящей жизни – всё это смешивалось с дикой, извращённой жалостью, с остатками той безумной любви и всё тем же животным желанием, которое теперь стало желанием смерти. Убить и тут же воскресить. Уничтожить и тут же прижать к себе, рыдая, выть над её телом. Он был на краю. На самом краю.
Крепкие, сильные руки пацанов наконец вцепились в него, срывая с места безумия. Димон обхватил его сзади за плечи и грудь, Егор – за руку, сжимающую горло Таи, пытаясь разжать пальцы, которые окаменели. Они действовали решительно, но без резкости, боясь навредить ей ещё больше.
– Отпусти, Марк! Всё, хватит! Очнись, это же Тая! ТАЯ! – Их голоса звучали прямо у него в ушах, но доносились будто сквозь толщу воды, сквозь вату безумия.
Марк, не рассчитав силы в своей слепой ярости, рванулся, пытаясь стряхнуть их, как стряхивает зверь надоедливых псов. Его пальцы, ослабленные на миг, разжались. Тая, как тряпичная кукла, безжизненно и тяжело отлетела в сторону и рухнула в холодную, жирную грязь с глухим, мягким звуком. Она упала на колени, согнувшись пополам, и несколько секунд просто сидела, упираясь руками в землю, сотрясаемая беззвучными, судорожными спазмами, пытаясь отдышаться, втянуть в обожжённое, сведённое спазмом горло живительный, ледяной воздух. Потом медленно, с нечеловеческим усилием, подняла голову и посмотрела на него снизу вверх, из грязи. Слёзы, горячие и солёные, продолжали течь по её щекам, но во взгляде, который она устремила на него, не было уже ни мольбы, ни страха, ни даже той жалости. Только ледяная, горькая, непробиваемая гордость и пустота. Пустота, в которой утонуло всё, что было между ними. Вся любовь. Вся надежда. Вся боль. Осталась только эта пустота и тихий, страшный приговор.