Димон, не помня себя от ярости и сострадания, подскочил к ней, отсекая её от Марка своим телом, как щитом.
– Марк, сука! Сука ты конченная! Скажи спасибо, что ты только из больницы вылез, иначе я бы тебе сейчас ебало разнёс вдребезги, клянусь! – Он аккуратно, но быстро поднял Таю, почувствовав, как она вся мелко и беспомощно дрожит, как птенец, выпавший из гнезда. Прижал к себе, пытаясь согреть, защитить, закрыть от этого кошмара. – Всё, конфетка. Всё, тише. Дыши. Медленно. Всё закончилось. Я тебя домой отвезу. Егор, жди тут меня, никуда не отпускай этого… этого урода. Я скоро. Если он пошевелится – бей по башке, не глядя.
Он почти на руках унёс её к своей машине, усадил на пассажирское сиденье, пристегнул, будто ребёнка, поправил спутанные волосы. Всю дорогу она молчала, отвернувшись к окну, по которому струились дождевые потоки, сливаясь с беззвучными, но не прекращающимися слезами на её щеках. Он поглядывал на неё, сжимая руль так, что кости белели, и внутри у него всё клокотало от гнева и беспомощности, от желания развернуться и прикончить того, кого он ещё час назад считал братом.
---
В её квартире пахло одиночеством, женственностью и теми её духами – лёгкими, цветочными, – что когда-то сводили Марка с ума. Теперь этот запах казался Димону приговором, запахом прощания.
Она кивнула на его шею, где, видимо, остались красные следы от её же пальцев, когда он пытался её успокоить, и тогда с неё окончательно сорвало. Она не заплакала – она разрыдалась. Это не были тихие слёзы. Это были надрывные, глубокие, животные рыдания загнанного и преданного зверька, который не понимает, за что ему такая боль, за что его так. Она рыдала так, что захлёбывалась, теряла дыхание, и её плечи судорожно подрагивали, а пальцы впивались в его куртку, цепляясь за последнюю соломинку в этом мире. Он обнял её, не как мужчина, а как старший брат, как защитник, гладя по спутанным волосам и бормоча бессвязные, утешительные слова, которые в этой ситуации ничего не значили, кроме одного – «я здесь».
– Тая… Ты правда… беременна? – спросил он наконец, когда рыдания немного утихли, перейдя в тихие, надсадные всхлипы, выбивающиеся из самой груди.
– Да,– выдохнула она в его мокрое от её слёз плечо, голос её был хриплым, разбитым, как её жизнь. – Да, Дима…
– Что за хуйня у вас тогда произошла? В тот день, в день аварии… Он что, правда так подумал? Что ты с Андреем?
– Он думает,что я изменила ему с Андреем… Он видел нас… в комнате… в кровати. Но всё было не так, Дима… Всё было не так, клянусь тебе… всё было нелепо и страшно… – её голос срывался, переходя в шёпот, в исповедь умирающей. – Как мне теперь жить с этим?.. С тем, что он так думает… Что он меня… ненавидит… что он хотел меня убить… И ребёнка…
– Успокойся, конфетка. Остынет он, прийдёт в себя. Мы его в чувства приведём, он не камень, он просто в аду. Попробуем поговорить ещё раз, через время, когда всё уляжется, когда он очухается…
И тут она резко оборвала рыдания. Отстранилась от него так внезапно и жёстко, что он вздрогнул, почувствовав ледяной ветер между ними. Сделала шаг назад, выпрямилась во весь свой невысокий рост. Подняла на него лицо – опухшее от слёз, бледное, с синяками под глазами и ярким, зловещим следом на шее, но с каким-то новым, стальным, непреклонным блеском в глубине радужек. Он увидел этот взгляд – взгляд не жертвы, не сломленной девчонки, а женщины, принявшей суровое, окончательное решение – и внутренне содрогнулся. Ему стало почти страшно от этой внезапной, леденящей силы.
– Нет.
Одно слово.Твёрдое, отчеканенное, как из гранита, высеченное в камне боли. Ни тени сомнения, ни колебания.
– Не будет больше встреч. Никаких разговоров. Никаких «попробуем». Никакой боли. Ничего. Больше ничего не будет, Дима. Вообще ничего.
– Тая, ты в шоке, не принимай решений сейчас, на горячую голову…
– Поезжай,– перебила она его, и её голос обрёл странную, неестественную твёрдость, звон металла о камень. – Со мной всё будет в порядке. Не волнуйся. Я выдержу. Я – Тая Лебедева. – Она сказала это с горьким, безмерным достоинством королевы, потерявшей трон, но не честь. – И я никогда не унижалась. Ни перед кем. А сейчас… сейчас я просто вспомнила, кто я есть на самом деле. Спасибо тебе за всё. За то, что привёз, за то, что пытался защитить. Поезжай, пожалуйста.