– Хорошо, конфетка… Я понимаю, тебе нужно побыть одной. Отоспаться. Я завтра приеду, проведаю, привезу что-нибудь поесть, лекарства, – сказал он мягко, пытаясь до неё достучаться, вернуть в реальность, где он может о ней заботиться.
– НЕТ! – отрезала она так резко, звонко и жёстко, что он физически отпрянул, будто получил пощёчину. В её глазах вспыхнула та же сталь, холодная и режущая. – Если ты меня действительно… любишь, уважаешь, если я для тебя что-то значу – не приезжай. Ни завтра. Ни послезавтра. Ни через месяц. Ни через год. Забудь дорогу сюда. Забудь, что знал меня. Это не шутка.
– Да что ты такое говоришь! Да я этого ёбнутого мудака сам притащу, за шкирку, на коленях заставлю извиняться! Он очухается, он будет ползать! Ты мне как сестра, как дочь, Тая! Самая настоящая! Я не дам тебя в обиду, ты слышишь?! Никому! И ему в первую очередь!
– Я всё сказала, Дима. Всё. Поезжай. Сейчас.
Она обняла его крепко, отчаянно, зная, что прощается не просто на сегодня. Это было прощание навсегда. Она поцеловала его в щёку, и её губы были холодными, как лёд, как смерть. – Передай Егору… что я ему безумно благодарна. И тебе. Вы пытались. Вы сделали всё, что могли. Больше, чем могли. Буду помнить вас всегда, вашу заботу и доброту. А сейчас… оставь меня одну. Пожалуйста. Мне нужно… мне нужно остаться одной. Навсегда одной.
Уходя, Димон обернулся на пороге. Посмотрел на неё очень тёплым, грустным, полным боли и бесконечного сожаления взглядом и попытался растянуть губы в подобие улыбки. Улыбки прощания, улыбки-обещания, что это не конец.
– Я не прощаюсь, конфетка… Ты слышишь? Не прощаюсь… Я буду знать, что ты здесь. Всегда.
Дверь закрылась. С мягким, но безжалостно окончательным, щелчком замка. Это была дверь не просто в подъезд. Это была дверь в прошлое. В жизнь, которая была до Марка Орлова, и в ту короткую, яркую, ослепительную и страшную жизнь, что была с ним. И Тая, стоя посреди тихой, пахнущей одиночеством квартиры, уже знала, что будет делать дальше. Каждая клетка её тела, каждый удар сердца, отдававшийся болью в горле и странным, щемящим теплом внизу живота, кричали об одном. Вытирать о себя ноги она больше никому не позволит. И уж тем более – Марку Орлову. Его глава в её книге жизни была перевёрнута, вырвана и сожжена. Навсегда. Остался только пепел, холодное достоинство и тихая, страшная сила матери, охраняющей своё дитя от мира, в котором есть такие, как он.
---
Димон ворвался в кузницу не как человек, а как слепая, яростная стихия, как ангел возмездия с закатанными до локтей рукавами, обнажившими вздувшиеся вены, и глазами, полными холодной, убийственной ярости. Дверь он захлопнул с таким сокрушительным грохотом, что стёкла в маленьком, пыльном окошке задребезжали, а с потолка и стен посыпалась старая штукатурка, застилая всё белой, похоронной пылью.
Марк лежал на потрёпанном кожаном диване, уставившись в потолок пустыми, выгоревшими глазами, в которых не было ни мысли, ни жизни, ни света. Он просто существовал, дышал, и каждый вдох давался ему с болью. Егор сидел напротив в кресле, склонившись, с локтями на коленях, и тупо, без моргания, наблюдал за ним, как часовой у тела, ожидая, когда в нём что-то дрогнет. В комнате висела гробовая, давящая тишина, которую не решался нарушить даже скрип старого дома.
– Орлов! – проревел Димон, и в его голосе кипела не просто сталь, а расплавленная, карающая лава, выплеснувшаяся из самого сердца. Он прошёл через всю комнату, остановившись прямо перед диваном, и его тень, огромная и грозная, накрыла Марка с головой.
– Сукааааа!.. Ну что, герой? Надеялся, что я тебя тут в покое оставлю? Что всё само рассосётся? Нет, брат. Всё. Игра закончена. Ты перешёл черту, за которой нет возврата. А теперь, дорогой друг, – он наклонился, впиваясь в Марка взглядом, полным такого презрения, что оно жгло сильнее пощёчины, – ты сядешь. И всё нам расскажешь. Всё. От первого до последнего слова, от начала и до сегодняшнего дня, до каждой своей ебучей мысли, когда ты душил её. Прямо. Сейчас. И если хоть раз соврёшь – я сам тебя придушу на этом диване. Понял, герой? Начинай.
Глава 21. КРУШЕНИЕ ВСЕЛЕННОЙ
Тишина в «Кузнице» не была просто отсутствием звука. Это была отдельная, осязаемая субстанция — густая, тягучая, как застывший в жилах деготь. Она давила на барабанные перепонки, заполняла лёгкие, прижимала к креслам. Единственный источник света — голая лампочка под закопчённым потолком — мерцал, отбрасывая на стены гигантские, прыгающие тени от инструментов, превращая их в орудия пыток в каком-то инфернальном театре. В центре этого мрачного святилища, на потрёртом кожаном диване, лежал Марк.