Он не просто лежал — он был разложен, как труп. Руки раскинуты, взгляд, лишённый фокуса, прилип к потолку, где в паутине и копоти угадывался причудливый узор. Он не моргал. Грудь едва вздымалась. Казалось, душа уже покинула эту физическую оболочку, оставив лишь пустую, холодную скорлупу, набитую пеплом и болью.
Егор сидел напротив, вбившись в кресло. Он не просто наблюдал — он изучал Марка. Его взгляд, обычно живой и насмешливый, сейчас был тяжёлым, аналитическим, как у хирурга перед сложной операцией. Он видел мелкую дрожь в пальцах, непроизвольно сжимающихся в кулак каждые несколько минут. Видел нервный тик под левым глазом. Видел, как горло Марка сглатывает несуществующую слюну. Это был не его брат. Это был призрак, тень, и Егор с холодным ужасом ловил себя на мысли, что, возможно, настоящего Марка Орлова, того железного, насмешливого командира, больше нет. Убит. И убийца сейчас лежал перед ним.
В этой гробовой, леденящей тишине вдруг зародился звук. Сперва далёкий, как раскат грома за горизонтом — глухой рёв мотора, несущегося на пределе. Звук нарастал, заполняя ночь, превращаясь в оглушительный рёв ярости. Затем — визг шин, рвущий тишину улицы, скрежет, от которого по спине пробегали мурашки. Шаги. Не просто шаги — это были удары судьбы, тяжёлые, сокрушающие, приближающиеся к двери.
Егор медленно поднял голову. Его пальцы сжали подлокотники.
И случилось.
Дверь не открылась. Она исчезла в вихре силы и ярости. Оглушительный, апокалиптический БА-БАХ! потряс стены. Массивное полотно из дуба и железа ударилось о стену с таким грохотом, что Егору почудился взрыв. Всё вокруг вздрогнуло. Со стен, с потолка, из каждой щели хлынул белый, слепящий поток — старая штукатурка обрушилась, как снежная лавина, застилая свет, пол, заставляя Егора зажмуриться и втянуть голову в плечи.
В этом белом, пыльном облаке, как демон, вырвавшийся из преисподней, возник Димон.
Он стоял в дверном проёме, его силуэт чётко вырисовывался на фоне ночной темноты. Он дышал тяжело, грудью, и каждый выдох вырывался клубом пара в холодном воздухе. Он не просто был зол. Он был персонифицированной местью. Его обычная, чуть насмешливая уверенность сменилась на ледяную, абсолютную ярость, которая не кричала, а молчала, и от этой тишины становилось в тысячу раз страшнее. Его глаза, горящие в полутьме, пронзили пыльную завесу и пригвоздили к дивану точку, где лежал Марк, не шелохнувшийся от взрыва.
Он не взглянул на Егора. Весь мир для него сузился до этой неподвижной фигуры.
Егор, откашлявшись от пыли, поднялся.
— Дим… Твою ж мать, ты дверь…
— МОЛЧИ. — Одно слово. Одно, вырезанное из льда и стали. Оно повисло в воздухе, перекрывая все остальные звуки. Димон сделал шаг вперёд. Штукатурка хрустнула под его ногами с тем самым звуком, каким ломаются кости.
— Орлов! – проревел Димон, и в его голосе кипела не просто сталь, а расплавленная, карающая лава, выплеснувшаяся из самого сердца. Он прошёл через всю комнату, остановившись прямо перед диваном, и его тень, огромная и грозная, накрыла Марка с головой.
– Сукааааа!.. Ну что, герой? Надеялся, что я тебя тут в покое оставлю? Что всё само рассосётся? Нет, брат. Всё. Игра окончена. Ты перешёл черту, за которой нет возврата. А теперь, дорогой друг, – он наклонился, впиваясь в Марка взглядом, полным такого презрения, что оно жгло сильнее пощёчины, – ты сядешь. И всё нам расскажешь. Всё. От первого до последнего слова, от начала и до сегодняшнего дня, до каждой своей ебучей мысли, когда ты душил её. Прямо. Сейчас. И если хоть раз соврёшь – я сам тебя придушу на этом диване. Понял, герой? Начинай.
Марк, наконец, пошевелился. Медленно, с тихим, скрипучим звуком, будто его суставы были полны ржавых гвоздей, он повернул голову. Его взгляд, тусклый и мёртвый, скользнул по лицу Димона, но не задержался. Он смотрел сквозь него, в какую-то свою внутреннюю пустоту, где не было ни звуков, ни лиц, только бесконечный, давящий мрак.
Егор, почувствовав, как ситуация катится в пропасть, сделал шаг вперёд.
— Димон, блядь, остановись! Он не в себе, ты видишь?! Он пустой! С ним сейчас говорить — что с камнем!
— Я СКАЗАЛ — ЗАТКНИСЬ! — Димон резко обернулся к нему, и в его глазах Егор увидел не брата, а незнакомца, на краю. — Он говорит. Сегодня. Или я… — он повернулся обратно к Марку, и его голос упал до смертельно опасного шёпота, — …или я выбью из него слова вместе с последним дерьмом, которым он, долбаёб конченый, набил свою ебучую башку! Понял, Орлов? Ты меня слышишь?
Под этим взглядом, под этой нечеловеческой, сконцентрированной силой, что исходила от Димы волнами, Марк наконец сдался. Не внешне — внутри. Какая-то последняя, невидимая опора, на которой держалось всё его существо, с треском рухнула. Он с невероятным, видимым усилием подался вперёд, оторвал спину от дивана и сел на самом краю. Движения его были медленными, механическими, как у заводной куклы с перебитыми пружинами. Он устало — нет, с бесконечным, вселенским изнеможением — поднял руки и растёр лицо ладонями. Тёр долго, яростно, будто пытался стереть не пот или пыль, а само своё лицо, свою личность, свою память. Когда он убрал руки, на его щеках остались красные, воспалённые полосы, но на самом лице не было ничего. Ни эмоций, ни мыслей. Лишь пустая, серая тень былого человека.