Его губы дрогнули. Он попытался сглотнуть, но горло, сухое и спазмированное, не слушалось. Он открыл рот, и из него вырвался не голос, а хриплый, сдавленный звук, похожий на скрип ржавой двери.
— Па… пацаны… — наконец прошептал он. Звук был таким чужим, таким разбитым, что Егор невольно сморщился. Марк попытался собрать мысли, разбегающиеся, как тараканы от света. — В общем… в то воскресенье… я отвёз… её домой. Она… должна была… поговорить… с этим… ебанатом… Андрюшей…
Он замолчал, глотая воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег. Пацаны не дышали, превратившись в два сгустка абсолютного, напряжённого внимания. Даже пыль в воздухе, казалось, замерла в ожидании. Тишина стала ещё глубже, ещё звонче.
— Я… дал ей… — Марк начал снова, глядя не на них, а в бетонный пол перед своими ботинками. Но видел он не серый бетон. Он видел её спину, когда она выходила из машины, прямая и гордая, даже когда шла на эту чёртову встречу. Видел её глаза — испуганные, но полные какой-то своей, непоколебимой решимости. — … ровно два часа. Два часа… чтобы решить… все свои вопросы… — он сделал паузу, и в этой паузе повисла вся тяжесть того рокового решения. — Я настаивал… чтоб я… присутствовал… но она… отказалась… — Губы его искривились в чём-то, что должно было быть усмешкой, но стало страшной, болезненной гримасой, обнажающей зубы. — Я так понимаю… что она… и возвращаться ко мне… не собиралась…
— Орлов. — Голос Егора прозвучал негромко, но с такой чёткой, режущей сталью в интонации, что Дима даже не обернулся. Егор сидел, откинувшись в кресле, но его поза была напряжённой, как у пружины. — Ёб твою мать. Ты меня сейчас слышишь? Давай. Без твоих, блядь, гипотез, домыслов и самокопаний. Только. Факты. Что. Было.
Марк медленно кивнул. Коротко, резко, будто голова была тяжёлым грузом, который он едва мог поднять. Он соглашался. С приговором. С пыткой.
— Ладно, — прорычал он, сжимая виски ладонями так, что кожа побелела. Казалось, он пытался вдавить обратно в череп осколки воспоминаний, которые сейчас вырвутся и порежут всех, включая его самого. — Спустя… сколько-то времени… Может, час… Звонок.
Он замолчал, втянув воздух.
— От неё.
Слово «неё» он выдохнул не как имя. Он выплюнул его, как отравленную пилюлю, с такой концентрированной смесью тоски, ненависти и незаживающей боли, что по спине у Егора и так уже напряжённого Димона побежали ледяные мурашки. В этом одном слоге была вся история — и первая встреча, и первый поцелуй, и та ночь, когда он понял, что пропал, и этот чёртов звонок, который всё перевернул.
— Я ещё… — Марк качнул головой, и в этом движении была бездонная, унизительная жалость к самому себе, тому, глупому, доверчивому, который сидел тогда в машине и улыбался. — …как последний долбаёб… обрадовался. Думал… так быстро… этого пидора спровадила… Молодец… — он не закончил, не смог выговорить «моя девочка». Горло снова свела судорога. — Поднимаю… а там… в трубке… — он зажмурился, и по его лицу пробежала судорога, будто яркая, обжигающая вспышка боли ударила прямо в мозг. — Её шёпот. И какие-то… сопли. И… чмоканье. Чмоканье… этого… выродка… прямо в трубку.
Марк встал. Не резко, а медленно, тяжело, словно поднимая неподъёмную гирю. Казалось, кости его скрипят от напряжения. Он начал медленно бродить по комнате, его тень, огромная и беспокойная, металась по стенам, сливаясь с тенями тренажёров, превращаясь в какого-то многорукого демона.
— Я… летел к ней… — его голос набирал силу, срывался на низкий, хриплый рёв, полный той дикой, животной паники, что захлестнула его тогда. — Думал… он там её… насилует… мучает… рвёт на части! Я не знаю… ЧТО в моей голове было… пока я доехал! Это был вихрь… из стёкол… криков… её лица… перекошенного от ужаса… которого я даже не видел… но ЯРКО, до каждой морщинки… ПРЕДСТАВЛЯЛ! Я ЧУТЬ С УМА НЕ СОШЁЛ… ЗА ЭТИ ПЯТНАДЦАТЬ МИНУТ!