Он остановился посреди комнаты, повернулся к ним, и на его лице, освещённом сверху жёлтым, болезненным светом, застыло выражение чистого, немого, детского ужаса. Того ужаса, когда мир, только что бывший твёрдым и надёжным, внезапно проваливается у тебя под ногами в бездну.
— Открываю дверь… — он прошептал, и его глаза стали огромными, как у того самого, испуганного ребёнка. — Везде… разбросаны вещи. Её вещи. Её… — он сглотнул, — …бельё… словно следы… какого-то грязного… животного… торжества. В спальне — полумрак… шторы задёрнуты… И она… — он сделал паузу, и в этой паузе повис весь кошмар того дня, вся его вселенная, схлопнувшаяся в одну точку. — Она лежит. Голая. Пацаны…
Он произнёс последнее слово не похабно, не с похабным ухмылом. Он прошептал его с ошеломлённым, почти невинным недоумением, как ребёнок, впервые столкнувшийся с чем-то чудовищным и необъяснимым.
— ГО-ЛА-Я. Немного… прикрывшись простынёй… у бёдер… будто после… после всего… И мирно… блядь… — он выдохнул слово с такой силой, что, казалось, выплюнул его, — СПИТ. Спокойно дышит. А это ничтожество… рядом… пристроившись в одних трусах… лежит с ней рядом в кровати… и ухмыляется. Ухмыляется, сука… во весь свой гнилой… вонючий рот!
Марк снова закашлялся, горло его перехватило спазмом, и он на миг согнулся, давясь звуком. Потом выпрямился, и его глаза, налитые кровью, метнули в них взгляд, полный лютой, невыносимой обиды.
— И говорит… — голос его сорвался на низкий, хриплый, почти безумный шёпот. — «Она… у меня прощения просила… что под тебя легла… Мол, ошиблась… Вот, помирились»… И типа… «Ты что, Орлов, поверил в эту сказку? Она тебе… просто отомстить решила… за все твои унижения на работе… Использовала тебя»… И ржал… Ржал, как последнее… вонючее… ебучее дерьмо… надо мной! Над моей верой… над моей, блядь… ЛЮБОВЬЮ!
Он снова рухнул на диван, обхватив голову руками, и его плечи затряслись в беззвучных, сухих спазмах. Он бился в тихой истерике, из которой уже не было выхода.
— Я его… — он выдавил сквозь пальцы, — отодрал от кровати… от её… спящего, блядь… тела… Пиздил… пока кулаки не онемели от ударов… пока в ушах не зазвенело… пока… А он… всё ржал… Надо мной… Всё говорил и говорил… как они… хорошо… провели время…
Тишина после его слов была густой, тяжёлой, как вода на большой глубине. В ней тонуло всё. И в эту тишину, холодным, отточенным до бритвенной остроты шилом, врезался голос Димона. Он не повысил тон. Он говорил. И от этой размеренной, леденящей тишины в его голосе становилось невыносимо страшно.
— Что… — начал Дима, делая микроскопическую паузу между словами, — …Тая… делала… в этот момент?
Марк медленно поднял голову. Его лицо было как у зверя, глаза налились кровью и дикой, неистовой обидой, которая ищет выхода и не находит.
— Нихуя, друг! — выкрикнул он, и в голосе его звенела эта самая обида, детская, бессильная, ядовитая. — НИ-ХУ-Я! Она просто… валялась! Натрахавшись! Спала, наверное!..
Пацаны переглянулись. Это был не просто взгляд. Это был целый немой диалог, молниеносный обмен информацией, полный нарастающего леденящего ужаса и щемящего, острого как бритва, недоумения. В глазах Егора читалось: «Так не бывает. Не может быть». В глазах Димы, уже знавшего больше: «Я так и думал. Этот ублюдок тут замешан». Они синхронно, глубоко, как ныряльщики перед погружением в пучину, вздохнули.
— Продолжай… — выдавил из себя Егор, и в его голосе уже не было злости, лишь усталая, бесконечно тяжёлая, обречённая готовность дослушать эту исповедь до самого горького, до самого чёрного дна.
Тишина после его слов висела секунду, две, три — густая, переполненная невысказанным ужасом. И эта тишина взорвалась.
Марк сорвался с дивана, как дикий зверь, сорвавший цепь. Его движения были резкими, некоординированными, полными слепой, разрушительной энергии.
— А ХУЙ ЗНАЕТ, ЧТО ПРОДОЛЖАТЬ! — его крик был не человеческим голосом. Это был рёв. Рёв раненого медведя, которого загнали в тупик и воткнули в него нож по самую рукоятку. — Я ПРОСТО ЗАПРЫГНУЛ В МАШИНУ И ЕХАЛ! ЕХАЛ, ЕХАЛ, ЕХАЛ! ПАЦАНЫ, БЛЯДЬ!..
Он остановился, упёршись руками в массивный деревянный стол, и его спина вздымалась от тяжёлых, судорожных вдохов, будто он только что пробежал марафон. Каждый мускул на его спине, видный сквозь тонкую ткань футболки, был напряжён до предела, дрожал мелкой, неконтролируемой дрожью.
— Я ЕЁ ЛЮБИЛ! — выкрикнул он в дерево столешницы, не оборачиваясь. Голос его, сорванный, полный хрипоты, дрожал. — ЛЮБИЛ, ПОНИМАЕТЕ?!... ДА НИХУЯ ВЫ НЕ ПОНИМАЕТЕ!