Холодок, пробежавший по спине Таи, был уже не от страха. Это был холодок азарта. Острого, запретного, сладкого.
— Меня не интересуют его списки, — выпалила она, и голос её окреп. — Я здесь работать, а не становиться экспонатом в его коллекции диковинок.
— Именно поэтому ты для него и неудобна. И поэтому — опасна, — мягко, но неумолимо парировал Егор. — Его нельзя купить. Его практически невозможно запугать. Но его можно заинтересовать. И это, поверь мне, единственное, чего он на самом деле боится. Боится до дрожи в коленях, которую тщательно скрывает под маской высокомерия. Я наблюдаю эту драму со стороны уже много-много лет. И вижу закономерности.
Она бросила на него быстрый, оценивающий взгляд. Кто он? Ангел-хранитель? Провокатор? Или просто уставший зритель, которому надоело смотреть один и тот же спектакль?
— И что вы, как главный наблюдатель этой… драмы, видите сейчас? — спросила она, скрестив руки на груди, будто защищаясь.
— Я вижу, как трещит по швам его железная броня, — сказал Егор прямо, без обиняков. — Вижу, как он ломается изнутри, когда натыкается на сопротивление, которое не может сломить с первого удара. Вижу, как ты, сама того не желая, задеваешь в нём что-то давно забытое, глубоко зарытое, ощетинившееся и дикое. Ты напоминаешь ему, что он — человек. А он ненавидит это напоминание всей душой. Поэтому будь осторожна, Тая, — его голос стал серьёзным, почти суровым. Взгляд был прямым и честным, без игры. — Он пойдёт до конца. Он будет ломать тебя, гнуть, испытывать на прочность каждую секунду. Он сделает это либо для того, чтобы уничтожить угрозу, либо… чтобы понять её. И тот путь, что он в итоге выберет… он будет мучительным. Болезненным. Возможно, даже разрушительным. Для вас обоих.
Слова Егора легли на её плечи не грузом, а холодным, отточенным клинком истины. Они не давили — они рассекали туман её собственных иллюзий. В них не было игры, только трезвое, печальное предупреждение от того, кто видел Марка Орлова без всех масок и доспехов.
— Понимаю, — кивнула Тая. И в её голосе, сквозь усталость и остатки шока, зазвенела та самая сталь, что и составляла её стержень. — Что ж, я всегда любила сложные задачи. Особенно те, что кажутся нерешаемыми.
Егор улыбнулся — на этот раз тепло, по-настоящему, по-дружески. В этой улыбке было облегчение и… уважение.
— Тогда, солдат, держись крепче. И запомни главное правило этой войны: его грубость, его провокации, его хамство — это всего лишь тесты. Проверка на прочность твоего духа. Не ведись на это. Не опускайся до его уровня. Твоя сила — в твоем спокойствии. В твоей холодной, безошибочной логике. В твоей способности не дать ему вывести тебя из равновесия. Если сможешь сохранить внутренний стержень, если сможешь отвечать не эмоциями, а результатом… тогда, возможно, у тебя есть шанс. Не победить его — он непобедим в обычном смысле. А… выстоять. И, может быть, даже что-то изменить.
Он отступил, давая ей свободный путь к выходу. Его фигура в элегантном, но не вычурном костюме казалась островком здравомыслия в этом безумном мире стекла и стали.
— До завтра, Тая. Выживай. И знай, что мне, как заскучавшему зрителю этой бесконечной трагикомедии, наконец-то стало по-настоящему интересно. Появилась новая, непредсказуемая переменная.
Его улыбка в последний раз была ободряющей, а взгляд — тёплым и чистым, как летнее небо. В нём она увидела не поклонника, не соперника, а редкое в этом мире акул явление — искреннего, бескорыстного союзника. И в этом была своя, особая грусть.
---
Оставшись один, Марк замер посреди своего кабинета-аквариума, этого стерильного пространства, которое вдруг стало для него клеткой. Тишина после её ухода была оглушительной. Она звенела в ушах, давила на барабанные перепонки. Потом его тело содрогнулось от резкого, спазматического выдоха, будто он только что всплыл с огромной глубины.
— Чёрт! Чёрт, чёрт, ЧЁРТ!
Слова, низкие, хриплые, полные бессильной, яростной злобы, сорвались с его губ и разбились о стеклянные стены. Он с силой провёл обеими руками по лицу, по щекам, по глазам, будто пытался стереть с кожи след её дыхания, выскоблить из памяти её образ — этот немой, пылающий вызов в слишком синих глазах, эту дрожь в сжатых губах, которую он так отчаянно хотел принять за страх, но знал, что это не так.