И повисла тишина. Не та, что была вначале — тяжёлая, давящая. А другая. Глубокая, всепоглощающая, как могила после того, как туда опустили гроб и засыпали землёй. В этой тишине звенело только тяжёлое, свистящее, больное дыхание Марка. И тиканье старых часов где-то в углу, отсчитывающих секунды его личного ада.
Пацаны переглянулись. Не просто обменялись взглядами. Взгляд Егора спрашивал: «Что за хуйня? Он серьёзно?». Взгляд Димона отвечал: «Он конченый. И он не всё знает». Было в этом молчаливом диалоге и холодное, растущее понимание, что песочные часы перевернулись. И время иллюзий истекло.
Они молча, словно сговорившись, синхронно поднялись. Скрежет их стульев по бетону прозвучал оглушительно громко.
— Мы… покурим, Марк, на крыльце, — сказал Егор. Его голос был непривычно ровным, отстранённым, как у врача, констатирующего смерть. — От твоего ёбаного сериала… совсем крыша потекла. Остынь. Подумай.
Он бросил последний тяжёлый взгляд на сгорбленную фигуру на диване и вышел. Димон, не сказав больше ни слова, последовал за ним. Дверь, та самая, что теперь висела на одной петле, захлопнулась с тихим, но окончательным щелчком, отделяя их от кошмара, бушевавшего внутри.
---
Воздух был холодным, прозрачным, обжигающим лёгкие после спёртой атмосферы кузницы.
Димон закурил, затянувшись так глубоко, что кончик сигареты ярко вспыхнул, осветив его исхудавшее, усталое лицо. Он выпустил дым длинной, нервной струёй.
— Егор… — начал он, и голос его, наконец, сбросив ледяную маску, выдал ту глубинную усталость и ярость, что клокотали внутри. — Скажи, бля… честно. Что-то здесь… гавном каким-то… попахивает. Понимаешь? Не могла Тая… такой хуйнёй… заниматься. Не та она. Я её… в больнице видел. Каждый день. В её глазах… — он задумался, подбирая слова, — …там дна не было. От любви к этому уроду. От вины. От страха его потерять. Это… не игра. Так не играют.
Егор, молча слушавший, кивнул. Он прикурил от тлеющего окурка Димона, и в свете зажигалки его лицо на миг стало резким, как высеченное из гранита.
— Я заметил, — сказал он просто. — В его рассказе… дыр больше, чем в решете. Как будто он видел… то, что хотел видеть. То, во что ему было проще поверить. А не то, что было на самом деле. Слишком… картинно всё. Слишком… для дешёвого театра.
Они помолчали, слушая, как в кузнице за стеной разговаривает сам с собой их брат.
— Что будем делать? — выдохнул Димон, швырнув окурок и растерев его каблуком в грязь с таким чувством, будто это была голова того самого Андрея.
— Сегодня уже ничего, — покачал головой Егор, следя за траекторией другого окурка. — Он в таком состоянии… что новую правду не переварит. Сломается окончательно. В щепки. Нам потом эти щепки собирать.
— Лады, — Димон кивнул, и в его глазах зажёгся тот самый холодный, расчётливый огонёк, который видели те, кто имел с ним дело по «рабочим» вопросам. — Давай так. Сегодня по домам. Успокоим его как-то. А завтра… — он сделал паузу, — …я найду этого пидара. Андрюшу. И поговорю с ним. Хорошенько. По-мужски. Ты меня понимаешь?
Егор понимал. Он кивнул ещё раз, коротко и резко.
— Лады. Только… аккуратнее. Не надо лишнего шума. Нам ещё с этим… — он кивнул в сторону двери, — …разбираться.
Они затушили сигареты и вернулись внутрь. Марк сидел в той же позе, как статуя скорби, высеченная изо льда и отчаяния. Но в его глазах, если присмотреться, бушевал уже не шторм ярости, а тихий, леденящий душу ужас начинающегося прозрения. Он машинально прокручивал в голове тот день. Кадр за кадром, как проклятую киноленту. Её шёпот в трубке… Не крик о помощи, не мольба… а что? Сопли? Чмоканье? А если… если её заставили? Если микрофон поднесли к её лицу, когда она была без сознания? Если этот «шёпот» — просто шум? Его желудок, и без того пустой, сжался в тугой, тошнотворный узел. Он вспомнил её лицо в свете фонаря у кузницы. Не страх. Не ненависть. Боль. Глубокую, вселенскую боль. И что-то ещё… Глухое, немое недоумение. «Не так… всё не так…» Слова, которые он тогда, ослеплённый яростью, отшвырнул, как мусор. Теперь они возвращались. Впивались в мозг. В сердце. Как раскалённые иглы. Как ножи.
— Марк. — Голос Егора, твёрдый и властный, выдернул его из водоворта самокопания. — Всё. Хватит. Ты ко мне. Переночуешь. Приведёшь себя в порядок. Одного тебя оставлять нельзя — с ума сойдёшь или ещё какую хуйню сотворишь. И раз уж у тебя так много сил, смотрю, тебе уже лучше… — в голосе Егора прозвучала едкая, но спасительная ирония, — …попиздуешь завтра в офис. Хватит нюни распускать, как последняя целка. Пиздуй и работай! Я, блядь, заебался три месяца один всё тянуть. Пора в строй, командир.