Марк лишь кивнул, не в силах выговорить ни слова. Он был сломлен, опустошён, разобран на винтики. И та тишина, что воцарилась у него внутри, была в тысячу раз страшнее любой, даже самой неистовой ярости. В этой тишине уже шевелилось, набирало силу чудовище по имени Сомнение. А за ним, крадучись, шло другое — Боль.
---
Кабинет был пуст. Совершенно, мертвенно, оглушительно пуст. Без неё его пространство превратилось в гулкую скорлупу, в бессмысленное нагромождение дерева, стекла и кожи. Марк сидел в кресле, и эта пустота давила на виски, тяжелее любого барского стола. Но парадокс был в том, что эта пустота кричала. Каждая молекула воздуха в этом кабинете, каждая пылинка, застывшая в луче настольной лампы, звенела её отсутствием. Это был не тихий зов, а оглушительный гул памяти, сводящий с ума.
Он пытался работать. Листал отчёты, которые Егор аккуратно сложил на столе за время его отсутствия. Но буквы плясали перед глазами, сливаясь в абстрактные узоры, в её имя, в её улыбку. Он отдавал распоряжения по телефону, но слышал в ответ не слова подчинённых, а эхо её который когда-то звучал в этих стенах. Он был в своей крепости, в самом сердце своей империи, и чувствовал себя пленником. Пленником призраков.
Здесь всё, абсолютно всё, напоминало о ней. Он и любил, и ненавидел эти стены, этот воздух, эту пыль на столе. Любил исступлённо, потому что в каждом сантиметре этого пространства жил её образ, её тень, её нестерпимо реальное призрачное присутствие. Он мог закрыть глаза и видеть её здесь — не призраком, а живой, плотской, наполнявшей комнату напряжением, которое было слаще любого покоя.
И ненавидел — яростно, до спазмы в горле — за то, что кабинет заставлял его думать. Вспоминать. Вытаскивал из глубин памяти не светлые моменты, а те, что жгли изнутри, как раскалённый шлак. Самый острый, самый порочный образ: её грудь, проступившая сквозь мокрую блузку. Это была не нежная случайность, а точка слома. Момент, когда его холодная ярость дала трещину, и наружу хлынула другая, тёмная сила — слабость, признанная в себе. Желание, такое внезапное и всепоглощающее, что оно смело всё на своём пути. Он впервые позволил себе не просто хотеть, а показать это. Прикоснуться. И прикосновение это было не мольбой, а захватом. Грубая ладонь на мокром шёлке, под которым билось живое, сопротивляющееся тепло. Он чуть не сошёл с ума тогда — не от наслаждения, а от осознания бездны, в которую шагнул, от этой гремучей смеси обладания, стыда и животного торжества.
В воздухе, в этой самой пустоте, витал звук её голоса. Не мягкий, а строгий и гордый. Отчеканенные фразы, которыми она дерзила ему, не опуская глаз. И над этим всем — чёткий, сухой звук. Не крика. Пощечины. Короткий, хлёсткий удар, который не причинил физической боли, но сорвал в нём все внутренние тормоза, развязал того зверя, что позже осмелился прикоснуться.
Его разрывало это противоречие изнутри. Не две разные эмоции, а одна сплавленная, раскалённая масса. Любовь и ненависть перестали быть противоположностями. Они стали двумя сторонами одной проклятой монеты, которую он бесконечно вертел в пальцах, обжигаясь. Любить — значило ненавидеть ту силу, что сводила его с ума. Ненавидеть — значило с исступлением жаждать вернуть ту самую боль, тот самый вызов, ту самую мокрую блузку и отчаянный блеск в её глазах. Он был пленником этого кабинета, этой памяти, этого невозможного, неразрешимого чувства, которое не оставляло ему шанса ни на забвение, ни на прощение.
Он встал, подошёл к окну, уставился на город, раскинувшийся внизу. Он всё построил. Всё завоевал. А сейчас всё это — стекло, бетон, деньги, власть — казалось бессмысленным хламом. Пылью. Потому что не было её. Не было того, кто наполнял всё это смыслом. Темпераментом. Жизнью.
Он пытался цепляться за мысль, которую вбил ему в голову Егор: «Работа. Надо работать. Забыть. Двигаться вперёд». Но мантра не работала. Каждое слово бумерангом возвращалось и било его же по лицу, потому что теперь, в свете холодного утра и вчерашних слов Димона, они звучали фальшиво. Как плохо заученная роль.
И поздно вечером, когда он уже почти смирился с тем, что сегодня — день полного поражения, дверь его кабинета распахнулась. Не постучали. Не предупредили. Она взорвалась внутрь, ударившись об ограничитель с такой силой, что стеклянная вставка задребезжала.
На пороге стояли Егор и Димон. Они вошли не как гости. Они вошли как судьи. Лица их были не просто серьёзны — они были вырезаны из гранита. Все эмоции, вся усталость, всё человеческое было сожжено в горниле того, что они узнали и что они принесли с собой. В их глазах горел тот самый холодный, карающий, беспощадный огонь, который Егор видел у Димона накануне. Только теперь он был в обоих.