— Бляяя! — схватился за лицо Марк, инстинктивно отшатнувшись в кресле, как от удара. — Ну что вам ещё от меня надо?! ХВАТИТ! Оставьте меня! Я… я работаю!
— Ничё, блядь, это надо тебе, — сквозь сжатые, белые от напряжения зубы проговорил Димон, переступая порог. Его шаги по паркету были тяжёлыми, решительными. — Но то, что мы тебе сейчас покажем, Орлов… — он остановился перед столом и положил перед собой обе ладони, опершись на них, — …это хуёво. Очень. До слёз. До рвоты. До самого… чёртова… дна.
Марк почувствовал, как по спине, от копчика до затылка, пробежала ледяная, тошнотворная волна предчувствия. Он знал этого Димона. Знакомый тон, знакомый взгляд. Это был тон перед самым страшным разговором. Взгляд перед демонстрацией неоспоримых улик.
Димон и Егор, не спрашивая разрешения, сели в кресла для посетителей напротив. Димон медленно, с преувеличенной, почти ритуальной аккуратностью, вытащил из внутреннего кармана куртки свой телефон. Он положил его на гладкую поверхность стола и пальцем, будто передвигая шахматную фигуру на доске, подтолкнул к Марку.
— На. — Одно слово. — Смотри, Марк.
Марк посмотрел на лежащий телефон, потом на Димона. Непонимание, смешанное с нарастающим страхом, читалось в его глазах.
— Что… что это? — его голос сорвался на шёпот. Пальцы, лежащие на столе, онемели.
— Смотри, блядь, я сказал! — рявкнул Димон, и в его голосе прорвалась та самая, сдерживаемая до поры нечеловеческая напряжённость. — Возьми. Включи. СМОТРИ! А потом… — он сделал паузу, и его глаза стали совсем пустыми, — …потом я, наверное, тебя сам убью. За то, что ты с ней сделал. За всё.
Марка как кипятком облили. Холодный пот выступил у него на лбу, на спине. Воздух в кабинете стал густым, как сироп.
— Чё, блядь? — прошептал он. — Ты что несёшь? Что вы нашли?
— Да ВКЛЮЧИ ТЫ УЖЕ, ЕБЛАН, ТЕБЕ ГОВОРЯТ! — заорал Егор, и его кулак со всего размаху обрушился на стеклянную столешницу. Звук удара был сухим, громким, как выстрел. Стекло под его рукой дрогнуло, зазвенело.
— ВКЛЮЧАЙ И СМОТРИ, ПРЕДАТЕЛЬ!
Слово «ПРЕДАТЕЛЬ» повисло в воздухе не как простое оскорбление, а как приговор, высеченный на скрижалях его собственной судьбы. Оно вибрировало в пространстве, отдаваясь в костях, в зубах, в самой сердцевине сознания Марка. Он не просто вздрогнул — всё его тело сжалось в единый болезненный спазм, будто по нему пропустили электрический разряд. Воздух перестал поступать в лёгкие.
Его пальцы — холодные, влажные, совершенно чужие — инстинктивно схватили телефон, который Димон бросил перед ним. Стекло экрана было тёплым от чужой ладони, но для Марка оно горело, как раскалённый уголь. В тёмном отражении он увидел не своё лицо, а маску — бледную, искажённую первобытным ужасом, с глазами, в которых горел последний огонёк его рухнувшей реальности. Большой палец скользил по гладкой поверхности, раз за разом промахиваясь, не находя спасительной кнопки, будто его собственная рука отказывалась исполнять приказ мозга. Наконец, с тихим щелчком, экран вспыхнул белым светом, ослепив его на мгновение.
И началось.
Не видео. Откровение Апокалипсиса. Снятое на трясущиеся, неверные руки, в сизом полумраке какого-то заброшенного ада. Камера выхватывала не детали, а ощущения: сырость бетона, проступающую сквозь пиксели, тяжёлый запах плесени и страха, который, казалось, сочился из динамика. В центре этого инфернального натюрморта, прикованный к железному стулу серебристыми полосами скотча, сидел не человек. Сидел Символ Его Падения. Андрей.
Его фигура была обездвижена с такой тщательностью, с какою бальзамируют фараонов. Скотч перехватывал грудную клетку, руки, приклеенные к холодному металлу подлокотников, обвивал лодыжки. Но лицо… Лицо было произведением искусства пыток. Оно перестало быть человеческим. Это была география страдания: русла запёкшейся, почти чёрной крови, стекавшие из разбитого носа и смешавшиеся с блестящими дорожками слёз и слюны. Глаза — не глаза, а два выпученных, безумных шарика, в которых читался только животный, немой ужас перед неотвратимым. Они метались из стороны в сторону, ища спасения там, где его не было и быть не могло. Рот был заклеен тем же мерцающим скотчем, и всё тело дёргалось в немых, судорожных попытках крика, которые гасились липкой лентой. Это зрелище было страшнее любого звука — это была пляска смерти в абсолютной тишине.
— Бляяяядь! — звук, вырвавшийся из горла Марка, не был словом. Это был хриплый выдох, полный такого отчаяния и протеста, что даже Егор, сидевший напротив, содрогнулся. Рука Марка дрогнула, телефон едва не выскользнул из пальцев. Он поднял взгляд, ища в глазах Димона хоть тень сомнения, намёк на то, что это розыгрыш, жестокий трюк. Но нашёл только каменную, непробиваемую уверенность. — Пацаны, какого хуя?! Я же просил не лезть! Не трогать его! Это моё дело! МОЁ!