— Что ты с ней сделал? — голос Димона стал тише, но от этой тишины стало в тысячу раз опаснее. Он пригнулся к Андрею, и лезвие ножа коснулось кожи его мизинца. — Ты её изнасиловал? Что? Говори.
На бледной, грязной коже проступила тонкая, идеально ровная красная черта. Капля крови выступила и скатилась по металлу.
— Не надо, не надо! Я всё скажу! — взвыл Андрей, и в его голосе теперь была не паника, а настоящая, детская, унизительная мольба о пощаде. — Не трогал я её! Клянусь! Мне противна эта тварь из-под него! Ходил за ней год! ГОД, блядь! Ухаживал, в рот смотрел, подарки дарил, на колени готов был встать! А она, как целка неприступная, ничего не позволяла! Ни дотронуться! Ни поцеловать толком! Словно святая! А я — МУЖИК! Я день и ночь представлял, как я её ебать буду! Как она будет стонать подо мной! — На этих словах Марк, смотрящий видео, содрогнулся всем телом, будто его самого ударили по голым нервам. Внутри него что-то закипело — чёрная, ядовитая, удушающая лава ненависти, смешанная с диким, всепоглощающим, тошнотворным чувством вины. — Уже свадьба вот-вот… я почти её получил… тогда бы уже она была моей! А этот урод Орлов появляется! Думает, миллиардов набрал, может чужих женщин себе забирать?! Всё думает ему можно?! Ему всё можно?!
— ЧТО БЫЛО В КВАРТИРЕ?! — заорал Димон и снова ударил — коротко, жёстко, с локтя, в уже разбитый, хлюпающий, бесформенный нос. Звук был тупым, влажным, окончательным.
— Ничего не было! — захлёбываясь кровью, хрипел Андрей, почти теряя сознание от боли. — Она… я ей предложил чая выпить на прощание… убедить, что я не сержусь, чтобы не вызвать подозрений… насыпал ей снотворного в кружку. Сильного. Такого, что слон уснёт. А там всё просто… разбросал вещи по прихожей, раздел её… аккуратно, снимал с неё всё, до нитки… сделал так, как должно выглядеть после… после жаркого, долгого секса. И дело за малым — сидеть ждать Орлова. Который, конечно, как долбоёб, должен был появиться после моего звонка… Пришлось изрядно её трясти, щипать, чтобы она хоть какие-то звуки издавала… стонала во сне… ну, и я помог. Охал в трубку. Глубоко. Вот он и появился. — Андрей попытался ухмыльнуться сквозь море крови, и это зрелище было отвратительным, бесчеловечным, оскорблением всему живому. — Ты бы видел его, этого «железного» Орлова… как он на неё смотрел. Как на конченую, грязную шлюху. Как в его глазах разбивалась его любовь, его вера, его ебучее счастье. На его же глазах. А я… я наслаждался. Каждой его секундой боли. Каждым его вздохом отчаяния. Он ушёл. Разбитый. Она проснулась… позже… и я ей всё рассказал. В деталях. Видели бы вы её… как она рыдала, тварь! Как билась в истерике! Как пыталась звонить Марку, хватала телефон! Как орала в мою, блядь, довольную морду: «Маааарк! Мааааарк, вернись! Это неправда!» — он передразнил её голос, сделав его тоненьким, разбитым, полным слёз, и это было самым страшным, самым кощунственным звуком, который Марк слышал в жизни. — А я ржал! Ржал до слёз, до боли в животе! Потом я ушёл. Оставил её там. Валяться на полу. В луже её же слёз. Никому не нужную. Ни мне… ни ему… выброшенную, как использованную тряпку.
— Когда ты видел её в последний раз? — тихо, но с ледяной, неумолимой чёткостью спросил Димон.
— Тогда и видел. Мне на эту тварь смотреть противно. Плюнул на неё и ушёл. Надеюсь, сдохла.
— Ах ты, сука… — прорычал Димон на записи. И его движение не было порывом ярости. Оно было стремительным, точным, выверенным и невероятно страшным в своей обдуманной, холодной жестокости. Он не ударил. Он воткнул. Нож вошёл в мякоть мизинца Андрея по самую рукоятку, прошёл насквозь, упёршись в металл стула с глухим стуком.
ХРУУУСТ!
Звук ломающихся мелких костей смешался с нечеловеческим,разрывающим барабанные перепонки, рвущим глотку воплем, который вырвался из динамика телефона и пробил Марка насквозь. Это был звук абсолютной, физической агонии.
— МОЙ ПАЛЕЦ! УРОДЫ! УБЛЮДКИ! ВЫ МНЕ РУКУ ИСКАЛЕЧИЛИ! Я ИНВАЛИД!
— Костя! — крикнул Димон, отходя от него, его голос снова стал ровным, деловым, будто он отдавал распоряжение по доставке товара. — Уведи. Отвези к Вадимычу. Пусть ему зашьют. Аккуратно. Чтобы жил.
Запись оборвалась. Экран погас, превратившись обратно в чёрное зеркало, отражающее лицо Марка, на котором уже не было ничего человеческого.
Телефон выскользнул из онемевших, ледяных, совершенно безжизненных пальцев Марка. Он упал на стеклянную столешницу его рабочего стола с глухим, невыразительно тихим стуком. Этот звук был ничтожен в мире грохочущих моторов и криков. Но для Марка он прозвучал как финальный, апокалиптический грохот рухнувшей вселенной. Как треск его собственного черепа, расколовшегося под тяжестью правды. Как последний, окончательный хлопок двери, захлопнувшейся между ним и всем, что он любил, чем дышал, ради чего жил.