Он сидел секунду, две, три — совершенно неподвижно. Время остановилось. Воздух застыл. Всё внутри него — мысли, эмоции, воспоминания — превратилось в мелкую, радиоактивную пыль, медленно оседающую на дно чёрной, бездонной шахты его души.
Потом его тело содрогнулось. Не рывком, а медленной, волнообразной судорогой, идущей из самого центра, из солнечного сплетения. Медленно, как в самом страшном, густом, кошмарном замедленном сне, он поднял руки. Пальцы впились в волосы, не просто сжимая, а вырывая их с корнем, клочьями, но он не чувствовал физической боли. Физической боли больше не существовало. Её заменила другая — вселенская, невыразимая, разъедающая душу изнутри.
— СУКАААА! — его рёв вырвался не из горла. Он вырвался из самой глубины груди, из того тёмного, первобытного места, где до сих пор теплилась последняя, слабая, глупая надежда на ошибку, на недоразумение. Это был нечеловеческий звук. Рёв зверя, которому только что не просто вырвали внутренности, а заставили его самого их съесть. — БЛЯЯЯЯДЬ! ПАЦАНЫ!.. НЕТ… НЕТ, НЕТ, НЕТ… ЭТОГО НЕ МОЖЕТ БЫТЬ… НЕ МОЖЕТ…
Он вскочил, опрокинув тяжёлое, кожаное кресло, которое с грохотом покатилось по паркету. Начал метаться по кабинету, сбивая со столов, с полок, со всего, что попадалось под руку. Папки, аккуратно сложенные и подписанные Егором за три месяца его отсутствия, взметнулись в воздух белым, яростным бумажным смерчем. Листы, контракты, отчёты разлетелись по всему помещению, как лепестки на похоронах его жизни. Он схватил дорогую хрустальную статуэтку и швырнул её в стену со всей силы ненависти, которая была в нём. Она разбилась не со звоном, а с пронзительным, чистым, почти музыкальным звёздным взрывом, рассыпавшись на тысячу острых, блестящих осколков, которые, как слёзы, разлетелись по полу. Ударом ноги, в котором была вся мощь его тренированного тела, пусть ещё и с не до конца затянувшимся ранами, он отправил в полёт массивное кресло для посетителей. Оно врезалось в стену с глухим ударом, оставив вмятину в гипсокартоне, и замерло под нелепым, сломанным углом. Он бил кулаками по стене, по своему столу, по книжным шкафам. Боль в костяшках, с которых слезла кожа и выступила кровь, была ничем. Сущей ерундой, детской царапиной по сравнению с тем адским, всесокрушающим вихрем саморазрушения и осознания, что бушевал у него внутри, выжигая всё начисто. Марк понимал, что сам заживо похоронил их любовь.
— КАКОЙ ЖЕ ОН УБЛЮДОК! — выл он.— КАКОЙ ЖЕ Я… Я… УБЛЮДОК! ЧТО Я НАТВОРИЛ?! ЧТО Я СДЕЛАЛ, А?! БЛЯДЬ! ЧТО МНЕ ДЕЛАТЬ?! ... ТАЯЯЯ!...— он закричал её имя, и в этом крике, сорвавшемся в хрип на последнем слоге, была вся его разбитая, растоптанная, уничтоженная душа. — Я ЖЕ ЧУТЬ НЕ УБИЛ ЕЁ! ВЧЕРА… ВЧЕРА Я ЕЁ ДУШИЛ! СЖИМАЛ ЭТУ ШЕЮ, КОТОРУЮ ЦЕЛОВАЛ! ОНА МЕНЯ НИКОГДА НЕ ПРОСТИТ! НИКОГДА! МОЙ РЕБЁНОК… БЛЯДЬ… МОЙ РЕБЁНОК… КОТОРОГО Я НАЗЫВАЛ ВЫБЛЯДКОМ…ПИЗДА!...
Он орал, захлёбываясь собственными воплями, спотыкаясь о разбросанные вещи, не чувствуя ничего, кроме всепоглощающего, удушающего, сокрушительного чувства вины и потери, которое заполняло его, как вода тонущий корабль, не оставляя места для воздуха, для света, для надежды. Пацаны сидели в ужасе. Они не лезли, не пытались остановить, не произносили утешительных слов. Они знали — эту бурю, эту чёрную дыру абсолютного отчаяния нужно было пережить. Её нельзя было остановить, унять, уговорить. Её можно было только переждать, как смерч, пока она не истощит сама себя, не выплеснет всю свою разрушительную энергию. Он был виноват. Он не разобрался. Он, ослеплённый яростью, уязвлённой гордыней и всепоглощающей болью, совершил непоправимое. И теперь ему предстояло жить с этим. Вечно.
— Теперь ты понимаешь, — тихо, но с такой металлической, неумолимой чёткостью, что слова, как лезвия, пробились сквозь его рёв и вопли, сказал Егор.
Он не кричал. Он говорил с ним, как с солдатом, допустившим роковую ошибку на поле боя. — Какая ты сволочь, Орлов? Понимаешь всю глубину? До самого дна? Что теперь делать, думаешь? Мир рухнул? Развалился на куски? Значит, собери. Собирай по кусочкам. По осколкам. Ты — не слабак. Ты — Марк Орлов. Или то, что от него осталось. Действуй.
Марк остановился посреди комнаты, как загнанный зверь. Он тяжело, прерывисто дышал, его грудь ходила ходуном. Весь он был в собственной крови с разбитых рук, в поту и позоре. Его взгляд, дикий, помутневший, лишённый разума, упал на телефон, лежащий среди осколков и бумаг. Он метнулся к нему, схватил его дрожащими, окровавленными, грязными пальцами. Экран был в паутине трещин, но подсветка всё ещё работала, мерцая, как последний огонёк на тонущем корабле. Он тыкал в него, промахиваясь, палец скользил по крови, пока наконец не нашёл контакт. Тот самый. Последняя сохранившаяся иконка счастливого, глупого, безвозвратного прошлого. Он нажал. Словно на спусковой крючок пистолета, направленного в свой собственный висок.