Гудки. Долгие. Бесконечные. Каждый гудок был отдельным, отчётливым ударом молота по его уже разбитому сердцу. Он прижал телефон к уху так сильно, что височная кость заныла, а холодное стекло врезалось в кожу. Он зажмурился, весь превратившись в слух, в ожидание, в мольбу.
— Не отвечает… — прошептал он, и в его голосе не было даже отчаяния. Была детская, потерянная, абсолютно беспомощная констатация факта конца света.
— И не ответит, — холодно, безжалостно, как гильотина, опустил своё лезвие голос Димона. Он не оборачивался, глядя в ночное окно на огни города, который теперь для Марка стал кладбищем. — Ты думаешь, после вчерашнего она захочет слышать твой голос? Ты думаешь, у неё осталось что-то, кроме леденящего страха, когда она слышит твоё имя? Ты убил не её тело. Ты убил всё, что она к тебе чувствовала. Остался только пепел. И страх.
— Поеду к ней! — вырвалось у Марка, голос набрал какую-то новую, лихорадочную, нездоровую силу. — Сейчас же! Объяснюсь! Всё расскажу! Всё, что узнал! Она должна услышать! Она поймёт! Она говорила, что любит! ОНА ЖЕ ЛЮБИЛА МЕНЯ!
— Думаешь, она тебя простит? — Егор поднял на него тяжёлый, испытующий, безжалостный взгляд. Он встал, и его фигура заслонила свет от лампы, бросив на Марка длинную тень. — После того, что ты вчера вытворил? После тех слов, что сказал? После того, как чуть не задушил её? Ты думаешь, слова «прости» хватит? Ты её предал, когда стоял над ней, всей своей тушей, и сжимал её хрупкое горло! Ты предал её, когда поверил в первую же гадость! Ты предал её, когда не дал ей сказать ни слова в свою защиту! Простить? Да она, может, уже в аду от тебя, Орлов! В аду, который ты для неё построил!
Каждое слово било точно в цель, не оставляя надежды, срывая последние покровы самообмана. Марк вздрогнул, но не отступил. В его глазах, налитых кровью и слезами, вспыхнул тот самый, дикий, орловский, хищный огонь — но теперь он горел не яростью к врагу, а отчаянной, слепой, безумной решимостью утопающего, который в последний миг хватается не за соломинку, а за лезвие бритвы.
— ХВАТИТ! — рявкнул он, но это был не крик власти, а хриплый, сорванный рык из самой глубины поруганной души. — НЕ ВАМ СУДИТЬ! МНЕ НАДО ЕЁ ВИДЕТЬ! СЛЫШАТЬ! Я ДОЛЖЕН!
Он метнулся к вешалке, сорвал свою куртку, не попадая в рукав, чуть не порвав её, и выбежал из кабинета, снося на ходу влетевшую посмотреть на шум секретаршу. Та вскрикнула, роняя тяжёлую папку с документами, которые разлетелись по коридору. Но он уже не видел, не слышал. Он летел по длинному, белому, стерильному коридору, как призрак к лифту, который казался единственным спасением.
---
Машина рванула с подземной парковки, как снаряд, шины взвыли по асфальту, оставляя чёрные полосы. Он не ехал — он нёсся, ввинчиваясь в ночную ткань города, нарушая все правила, всю логику, все законы физики и приличия. Город мелькал за окном смазанными, болезненно-яркими полосами неонового света и глубокими, чёрными провалами переулков. В голове не было плана, карты, расчёта. Была лишь одна, сверхъяркая, жгучая навигационная точка, вбитая в самое нутро: ЕЁ ДОМ. Туда, где ещё, как ему казалось, витал её запах, где на зеркале могла остаться её помада, где в шкафу висели её платья. Туда, где остались последние, материальные следы её присутствия в его жизни.
Он влетел в знакомый двор, не заглушая ревущий двигатель, выскочил на сырой, покрытый снегом асфальт и рванул к подъезду, не замечая, как спотыкается о бордюр. Лестница летела под его ногами, ступени сливались в одну сплошную, крутящуюся полосу. Сердце колотилось не в груди — оно било где-то в основании горла, в висках, выплескивая в кровь чистый, неразбавленный адреналин и животный, первобытный ужас приближающейся окончательной потери.
Дверь. Знакомая, серая. Он бил в неё кулаком, ладонью, ребром руки, пока костяшки не онемели от боли.
— Тая! ОТКРОЙ! ОТКРОЙ, БЛЯДЬ! МНЕ НАДО С ТОБОЙ ПОГОВОРИТЬ! ОДНО СЛОВО! ОДНО! ПОЖАЛУЙСТА!
Его голос,хриплый, срывающийся на крик, разносился по лестничной клетке, будил гулкое, насмешливое эхо. Он прильнул к холодному дереву, закрыв глаза, пытаясь уловить хоть малейший шорох изнутри, сквозь толстую дверь — шаги, вздох, шуршание одежды. Тишина. Глухая, мёртвая, абсолютная тишина, которая была страшнее любого крика, любого признания. Тишина пустоты.