Соседняя дверь приоткрылась с недовольным, протяжным скрипом. В щели показалось лицо пожилой женщины, искажённое раздражением и страхом.
— Молодой человек, что за безобразие! Тихо! Полночь! Люди спят! Успокойтесь!
— ГДЕ ОНА?! — он резко обернулся к ней, и его лицо, искажённое не отчаянием, а лихорадочной, нездоровой, почти безумной энергией, с окровавленными руками и горящими, как у загнанного волка, глазами, должно быть, напугало её до глубины души. Она отшатнулась. — ГДЕ ТАЯ?! ГОВОРИТЕ! СЕЙЧАС ЖЕ!
— Уехала! — выпалила она, прикрывая дверь цепочкой. — С чемоданом! Часа три назад! Мне ключи оставила, цветы поливать! Сказала, что надолго! Может, совсем не вернётся!
Её слова, отрывистые и испуганные, не ранили. Они убили. Мир не поплыл — он резко, болезненно, с хрустом сузился до маленькой, раскалённой докрасна точки где-то в середине груди. Точки невыносимой боли. Он развернулся, оттолкнувшись от косяка так, что женщина ахнула и захлопнула дверь, и побежал обратно по лестнице, почти не касаясь ступеней, спотыкаясь, хватая ртом воздух.
В машине. Телефон. Он схватил его, и его окровавленный палец сам, с какой-то нечеловеческой скоростью, тыкал в кнопку вызова. «Абонент временно недоступен». Холодная, электронная фраза. Он бьёт кулаком по рулю, раз — другой, пока кожаную оплётку не заливает кровь. «Абонент временно недоступен». Он кричит от бессилия, коротким, яростным воплем, бьётся головой о подголовник. Он несётся по пустынным ночным улицам, но куда? Куда?
Вокзал? Аэропорт? Единственная логичная мысль, выжженная в панике. Но какой? Какой терминал? Куда она могла улететь? Родителей давно нет. У неё не было близких, кроме… кроме него. И он сам, своими руками, своим неверием, своей яростью, оттолкнул её в эту бездну одиночества. Он был её всем. И он стал её палачом.
Он просто ехал, ехал, ехал. Мчался сквозь сгущающиеся сумерки, сквозь бесконечную ленту асфальта, теряющуюся в темноте. Ехал в никуда. В пустоту, которая была гуще и чернее окружающей ночи. И снова, снова, снова — палец сам нажимал на кнопку вызова, затвердевшую от прикосновений. Он делал это машинально, как заводная игрушка, в которой сломалась пружина.
Но каждый раз — леденящий душу, монотонный, металлический голос автоответчика. Этот голос прожигал его насквозь, оставляя внутри пустоту, вымороженную до абсолютного нуля. Он превращал его надежду в лёд, а сердце — в комок сжатого, болезненного отчаяния. Сколько прошло времени? Часы? Дни? Он не замечал времени. Время умерло вместе с её голосом. Для него существовали только промежутки между гудками и эта проклятая запись.
И вот он снова набрал номер. И мир перевернулся.
Не гудок. Не сразу. Тишина на волоске. И затем — не механический щелчок, а живой, протяжный, рвущий душу гудок. Один. Его тело сжалось в спазме, мурашки, как электрический шок, захлестнули кожу, ударили в виски, заставили забыть дышать. Два. Он впился пальцами в руль, костяшки побелели. Три. Сердце не билось — оно замерло, превратившись в хрустальный колокол, готовый разбиться от любого звука. Он слушал эти длинные, бесконечные гудки, каждый из которых был и пыткой, и молитвой. Он ловил их всем своим существом, вытягивался навстречу им струной.
И — тишина. Не та, пустая. Другая. Шорох. Дыхание.
Трубку сняли.
Мир сузился до точки. До пластикового корпуса у уха. Он резко, с визгом покрышек, вывернул на обочину, в зимнюю кашу дорог. Рывок ручника. Глухой стон тормозов. Тишина. Ему нужна была абсолютная, оглушительная тишина. Ни гула мотора, ни шепота шин, ни стука собственной крови в ушах. Только тишина, как священный сосуд, чтобы наполнить его одним-единственным, самым важным звуком во вселенной.
Чтобы слышать только её.
Только её голос.
Сейчас.
— Тая? — прошептал он, и в этом одном шёпоте, сорвавшемся с губ, поместилась вся его мольба, всё его отчаяние, вся его сломленная гордость, вся его уничтоженная душа. — ЭТО ТЫ? ГОВОРИ! ПОЖАЛУЙСТА! ТАЯ?! ГДЕ ТЫ? ОТВЕТЬ ПОЖАЛУЙСТА, СКАЖИ ГДЕ ТЫ?! Я ПРИЕДУ ДЕВОЧКА! ПОЖАЛУЙСТА! НАМ НАДО ПОГОВОРИТЬ! ПОЖАЛУЙСТА, НЕ МОЛЧИ!
Пауза. Бесконечная. Мучительная. Тишина в трубке. Но не пустая, не мёртвая. Он услышал ровное, чуть слышное, едва уловимое дыхание. Её дыхание. Он узнал бы его из миллиардов. Оно прожигало его насквозь.И потом — её голос. Тихий. Ровный. Безжизненный, как гладь мёртвого, замёрзшего озера под зимним небом. Но это был ОН. Тот самый голос, что шептал ему под ухо, что смеялся, что говорил «люблю».
— Вчера… я тоже пришла поговорить…
Эти простые слова ударили его с новой, невероятной силой. Он вспомнил её лицо в свете фонаря у кузницы, её глаза, полные не ненависти, не страха, а какой-то страшной, обречённой, последней решимости что-то сказать, до него достучаться. И он заглушил её. Своей яростью. Своим неверием.