— Тая, маленькая моя, слушай… — он заговорил быстро, сдавленно, слова путались, набегая друг на друга, как волны во время шторма. — Я всё узнал. Всё. Это он всё подстроил. Я был слеп. Глуп. Ослеплён. Я поверил в первую же гадость, потому что… потому что боялся потерять тебя. И потерял из-за этого. Я… прости. Пожалуйста! Я — урод, конченый урод. Услышь, пожалуйста! Где ты? Скажи где, я приеду, я всё… я всё исправлю. Мы исправим. Наш ребёнок… — он замолчал, боясь произнести следующее, боясь услышать ответ. ДАЙ МНЕ ОДИН, ПОСЛЕДНИЙ ШАНС ИСПРАВИТЬ! Я ВСЁ СДЕЛАЮ! ВСЁ! КЛЯНУСЬ!
Её ответ пришёл не сразу. Будто она взвешивала каждое слово там, за тысячи километров, в небе, куда он уже не мог дотянуться.
— Таи… больше нет.
Лёд. Абсолютный, пронизывающий до самых костей, до мозга, холод пробежал по его спине, сковал конечности, остановил дыхание.
— Что?.. Что ты говоришь? — его голос стал тонким, надтреснутым. — Тая, наш ребёнок… он… он же…
— Нет. Больше никакого ребёнка.
Внутри него что-то оборвалось. Не с плачем, не с криком. С тихим, сухим, внутренним щелчком, как ломается последняя, самая важная пружина в сложном механизме души. Его собственный голос стал плоским, металлическим, лишённым всяких эмоций, как у робота, констатирующего сбой в системе.
— ЧТООО?!… Что ты сделала?
— Ты хотел больше не видеть меня. Чтобы мы сдохли. И я… исполнила твоё желание, Марк. Твоё последнее желание.
Она произнесла это без интонации, без дрожи, без слёз. Как констатацию свершившегося факта. И это было в миллион раз хуже любой истерики, любых проклятий. Это был окончательный, бесповоротный приговор, вынесенный ему им самим же. Его собственными словами, брошенными в ярости у кузницы.
Он больше не умолял. В его голосе прорвалась хриплая, сдавленная, утробная ярость — на себя, на ситуацию, на эту чудовищную, невыносимую правду.
— Ты не могла… — прошипел он. — Ты не имела права! Это был МОЙ ребёнок! НАШ! Ты… ты его убила?! Ты убила нашего ребёнка?! ОТВЕЧАЙ! ГОВОРИ ПРАВДУ! ТЫ НЕ МОГЛА! ТЫ НЕ ТАКАЯ...
Её последние слова прозвучали тихо, чётко, холодно и окончательно, как надпись на надгробии.
— Нет больше Таи. Нет больше ребёнка. Прощай, Марк. И не ищи. Не найдёшь.
В трубке послышался лёгкий, почти неуловимый вздох. И на фоне — чёткий, профессиональный, спокойный голос стюардессы, доносящийся как из другого, нормального, не разбитого мира:
— Дамы и господа! Просьба пристегнуть ремни безопасности. Мы взлетаем...
Этот голос, эти обыденные слова стали последним, точным, убийственным ударом. Она была в самолёте. На взлётной после. Она улетала на высоту десять тысяч метров. Уже вне досягаемость. Навсегда.
— Тая! НЕТ! — он уже не просил, он требовал, кричал в трубку, в этот никуда, его голос, полный хриплой, бессильной мощи, разбивался о безразличие эфира и шум авиадвигателей. — Я НАЙДУ ТЕБЯ И....
Щелчок. Короткий, безжалостный. Потом — короткие гудки. А потом — ничто. Абсолютная, вселенская тишина разрыва.
—...и убью. — уже в тишину прошептал Марк.
Он сидел, прикованный к сиденью, телефон всё ещё прижатый к уху, из которого доносилось монотонное, равнодушное «бип-бип-бип». Постепенно, очень медленно, он опустил руку. Выключил телефон одним движением пальца. Положил его на чёрную панель приборов. В салоне было тихо. Снаружи шумело ночное шоссе, чужая, безучастная жизнь.
А внутри него воцарился новый, неизведанный ландшафт. Не пустота. Холодная, выжженная, безжизненная равнина, по которой дул лишь один, ледяной ветер — ветер абсолютной, бесповоротной, окончательной потери. И вдалеке, на самом горизонте этого внутреннего пейзажа, уже собирались, клубились, набирали мощь чёрные, свинцовые тучи. Не слёз. Не тоски. ЯРОСТИ. Концентрированной, холодной, тихой, как отточенная сталь перед смертельным ударом. Ярости на того, кто всё отнял. На того, кто лгал. На весь мир, который позволил этому случиться. И на себя — прежде всего, на себя — за то, что был слеп, глуп, слаб и позволил этому случиться.
Он завёл двигатель. Звук мотора, знакомый и утробный, нарушил тишину. Взгляд его, уставший до предела и острый, как обломок стекла, скользнул в ночное небо, где в эту самую секунду где-то отрывался от земли и уходил самолёт, уносящий прочь всё, что когда-либо имело для него смысл. Потом он посмотрел вперёд, на дорогу, ведущую обратно в город. Обратно в жизнь, которая теперь была всего лишь полем для будущей битвы. Пустым, холодным полем, на котором ему предстояло сражаться в одиночку со своими демонами и с миром.