Его собственная плоть, предательская, живая, вопреки всем железным запретам, всем урокам прошлого, отозвалась на неё. Отозвалась так яростно, так очевидно, что он едва смог отпрянуть. Он ненавидел эту потерю контроля. Ненавидел слабость. Ненавидел желание, которое приходило не как осознанный выбор, а как стихийное бедствие.
С резким, почти неистовым движением он схватил со стола массивное хрустальное пресс-папье — холодный, идеально огранённый кусок материи. И швырнул его в стену. Не в окно — окно было слишком ценно, оно было частью его образа. В глухую, белую, безупречную стену.
Грохот был оглушительным. Звон разбивающегося хрусталя пронзил тишину, рассыпался тысячами острых, блестящих осколков, которые, как слёзы, разлетелись по тёмному полированному полу. Он стоял, тяжело дыша, грудью ловя воздух, глядя на это бессмысленное, ребяческое разрушение. На доказательство своей же слабости.
Потом силы оставили его. Он медленно, словно состарившись за минуту, опустился на край стола, уронив голову в ладони. Пальцы впились в волосы, тянули их, причиняя ясную, чистую, отвлекающую боль.
— Нельзя… — прошептал он в тишину, и голос его был сломанным, чужим. Голосом того мальчишки, которого когда-то предали и оставили одного на развалинах доверия. — Нельзя снова… впускать кого-то… так близко. Нельзя позволять… чтобы кто-то имел такую власть… Такую…
Но даже сейчас, сквозь пелену ярости и самоотвращения, сквозь осколки хрусталя на полу, он чувствовал тот жар. Тот лихорадочный, запретный жар в крови, который разожгла её близость. И холодное, неумолимое понимание, поселившееся где-то в глубине сознания: битва только началась. И он, Марк Орлов, хозяин этой башни и своей судьбы, уже не контролирует её ход. Шахматную доску встряхнули, и фигуры летят в неизвестном направлении. А самой опасной фигурой на ней оказалась она. Девчонка в пиджаке «от бабушки», с глазами бури и волей, тверже стали.
Глава 5. РАЗРЯД
Ночь после вчерашнего дня не принесла покоя. Она принесла бессонницу, липкую и навязчивую, как паутина. Тая ворочалась в постели, и каждое движение простыни казалось ей прикосновением не тех рук. Холодных, властных, с длинными пальцами, которые могли бы с такой же лёгкостью разорвать ткань, как и её защиту.
Опыта в интимных делах у неё не было — не до того было никогда. Учёба, карьера, борьба за место под солнцем в мире, где её пол считался слабостью. Но она не была тёмной в этом деле. Она знала физиологию, как устроен женский организм — знала досконально, с точностью учёного. И это знание сейчас сводило с ума.
Оно объясняло, почему при мысли о нём низ живота сжимался болезненным, сладким спазмом. Почему между ног становилось тепло, влажно, предательски мокро, будто её тело признавалось в чём-то, что её разум яростно отрицал.
"Нет", — шептала она в темноту, вцепляясь в край одеяла. — "Это не то. Это не может быть то".
Ей не нравилось это чувство. Это унизительное, животное признание собственной уязвимости перед ним. Как будто её плоть, глупая, изменчивая плоть, уже выбрала сторону в этой войне, предав её саму.
Ей не нравилось в нём всё! Каждая чёрточка, каждый жест, каждый взгляд, пропитанный презрением. Как он с ней обращался — как с вещью, с помехой, с насекомым. Как разговаривал — эти ледяные, отточенные фразы, которые резали глубже любого ножа.
А она всегда была доброй. Искренне, по-настоящему. Общительной. Её любили соседи — всегда улыбалась, помогала донести сумки. Обожали одноклассники — первая приходила на помощь, объясняла задачи, делилась бутербродами. Уважали преподаватели — за ум, за трудолюбие, за ту самую, негромкую человечность, которая сквозила в каждом её поступке.
А он... он был антитезой всему, во что она верила. Ходячее отрицание добра, сострадания, простой человеческой порядочности. И самое чудовищное — он заставлял её сомневаться в себе. В своей правоте. В своей силе.
"Я ненавижу его", — повторяла она про себя, как мантру, пытаясь заглушить тот предательский жар, что разлился по телу при воспоминании о его взгляде. — "Я должна его ненавидеть".
Но в глубине, под всеми слоями гнева и отвращения, шевелилось что-то иное. Любопытство? Нет, слишком мягкое слово. Голод. Опасный, запретный голод по тому, чтобы увидеть, что скрывается за этой ледяной маской. Узнать, есть ли там что-то человеческое. Или там действительно только пепел и лёд.
С этими мыслями, запутанными, как клубок ядовитых змей, она ворочалась почти до самого утра. Когда до звонка будильника оставалось три часа, истощённое сознание наконец провалилось в чёрную, беспробудную пустоту.