Будильник она не услышала. Не с первого, не со второго раза. Проснулась от того, что одинокий солнечный луч, жёсткий и безжалостный, ударил прямо в глаза. Взгляд на часы — и сердце упало в пятки, превратившись в ледяной комок.
"Твою ж..." — сорвалось с её губ, тихо, по-детски беспомощно.
Дальше — сумасшедшая, лихорадочная спешка. Она металась по комнате, как угорелая, натягивая колготки, которые тут же пошли стрелкой от неловкого движения. Сорвала с вешалки ту самую, ненавистную ему, но единственную приличную блузку — шёлковую, белую, с небольшим вырезом. Надела юбку-карандаш, чёрную, строгую. И, конечно, тот самый пиджак. Тот самый "бабушкин", добротный, тёплый, из мягкой шерсти, который он приказал ей никогда больше не носить.
Наделa его почти назло. Почти. В глубине души она понимала — это не вызов. Это паника. Это желание спрятаться, укутаться в знакомую, безопасную ткань, как в детстве укутывалась в мамин платок.
Волосы едва успела собрать в небрежный пучок, с которого уже выбивались тёмные пряди. Без макияжа. Без духов. Без того самого бюстгальтера, который в спешке остался висеть на спинке стула — она заметила это только уже на улице, когда порыв ветра прижал тонкую блузку к телу, и она с ужасом ощутила, как ткань скользит по обнажённым соскам, которые тут же, предательски, отреагировали на холод и трение.
"Чёрт, чёрт, чёрт..." — мысленно материлась она, прижимая папку с документами к груди, пытаясь хоть как-то скрыть эту вопиющую неподготовленность.
И вот это опоздание, эта спешка, это забытое бельё — всё это сойдётся сегодня в одну идеальную, чудовищную бурю. Сыграет с ней самую злую шутку в её жизни.
---
Утро было хмурым, недружелюбным. Небо нависло над городом низкой, свинцовой плитой, из которой время от времени сыпалась колючая, мокрая крупа — не снег, ещё не снег, но уже и не дождь. Что-то промежуточное, неприятное, как и её настроение.
Тая почти бежала по скользкому тротуару, скомканное пальто болталось на руке, сумка била по бедру тяжёлым, неудобным ритмом. Её каблуки, чётко отбивавшие дробь по асфальту, казались единственным звуком в этом сером, безликом утре.
Здание "Триакома" вырастало перед ней не постепенно — оно обрушивалось всем своим стеклянно-стальным величием, холодным и бездушным, как сам его хозяин. Башня-игла, вонзившаяся в низкое небо, сверкала тусклыми отблесками в пасмурном свете.
Она рванула к вращающимся дверям, проскочила внутрь, и её сразу обняла стерильная, кондиционированная тишина фойе. Мраморный пол, начищенный до зеркального блеска, отражал потолки в три этажа и скупой свет из стеклянных стен. Воздух пах деньгами — дорогим деревом, кожей, едва уловимыми нотами какого-то эксклюзивного освежителя.
К лифту. Нужно к лифту.
Она почти подпрыгнула, нажимая кнопку вызова. Панель загорелась мягким золотистым светом. Тая переминалась с ноги на ногу, украдкой поправляя блузку, которая, казалось, прилипла к телу везде, где не надо.
Тонкий, едва слышный звон — и зеркальные двери разъехались. Пусто. Слава богу.
Она шагнула внутрь, развернулась к панели управления, ткнула пальцем в кнопку двадцать девятого этажа. Двери начали медленно, плавно сходиться.
И в этот миг, в последнюю секунду, в щель между створками вписалась чья-то рука. Длинная, сильная, с широкой ладонью и идеально подстриженными ногтями. Рука в рубашке из тончайшей белой ткани безупречного кроя и манжетой дорогих часов, браслет которых блеснул холодным металлом.
Двери, почуяв препятствие, разъехались обратно.
И он вошёл.
Марк Орлов.
Он вошёл неспешно, властно, заполнив собой всё пространство маленькой кабины. Воздух тут же стал другим — густым, электризованным, тяжёлым для дыхания. Запах — его запах, тот самый, смесь морозного воздуха, кожи и чего-то дикого, первобытного, — ударил в ноздри, заставив сердце ёкнунуть.
Тая инстинктивно прижалась к дальней стенке, сжимая папку так, что картон затрещал.
— Доброе утро, Марк Анатольевич! — вырвалось у неё, слишком громко, слишком искренне. Она даже улыбнулась — широко, по-девичьи, пытаясь задобрить зверя, которого невольно потревожила.
Он не ответил.
Он даже не взглянул на неё.
Просто вошёл, развернулся к дверям спиной, упёрся ладонями в зеркальные стены по обе стороны от себя, опустил голову. Безмолвный, холодный, неприступный. Казалось, он даже не дышал.
Лифт тронулся, поплыл вверх с почти неслышным гулом.
И только тогда, когда кабина набрала скорость, он медленно, очень медленно повернул голову в её сторону.