Она положила трубку, и улыбка ещё несколько секунд играла на её губах. Потом она вздохнула, обернулась к монитору — и улыбка застыла, стекая с лица.
За стеклянной стеной её кабинета, в тени бетонной колонны, стоял он.
Марк Орлов.
Он не просто проходил мимо. Он застыл, будто врос в пол. Стоял, прислонившись плечом к холодному бетону, скрестив руки на груди. И смотрел.
Смотрел прямо на неё.
Его лицо было непроницаемой маской, но глаза... О, Боже, глаза. Они горели. Не пламенем — ледяным, синим пламенем абсолютного нуля, которое выжигает всё на своём пути. Он впитывал каждую деталь: её профиль, ещё хранящий следы улыбки, расслабленную позу, ту мягкость, которая ещё секунду назад звучала в её голосе.
Каждое её ласковое слово, каждый тёплый звук, адресованный "Андрюшеньке", падали ему на плечи не просто гирями — свинцовыми плитами, которые вдавливали его в пол, в собственное нутро.
«Андрюююшенька...» — мысленно, с чудовищной, ядовитой слащавостью, пропел он про себя. Казалось, он даже слышит этот пошлый, уменьшительно-ласкательный суффикс, который резал слух, как ржавая пила. — «Целует. Его. Этого ничтожного, серого, правильного червяка. Этого... Андрюшеньку».
Внутри у него всё перевернулось. Не просто закипело — взорвалось. Чёрный, густой, отравленный пар ярости, ревности и какого-то дикого, неконтролируемого чувства собственности поднялся из самой глубины, затмил разум, сжёг все внутренние предохранители.
Его сердце, обычно холодное и размеренное, сжалось в маленький, твёрдый, ледяной комок. А потом — бах! — выстрелило в виски, в сонные артерии, в каждую клетку тела горячими, неистовыми, хаотичными ударами. Кровь загудела в ушах, превратившись в рёв океана во время шторма.
Она смела. СМЕЛА!
Смела быть счастливой. Смела быть нежной, тёплой, мягкой. Смела излучать этот домашний, уютный свет, которого он был лишён навсегда. Смела забыть о его существовании на эти проклятые, блаженные тридцать секунд. Смела принадлежать — или делать вид, что принадлежит — кому-то другому.
Его пальцы, скрещённые на груди, впились в собственные бицепсы так, что ногти прочертили болезненные борозды даже через ткань рубашки. Дыхание участилось, стало резким, звериным — через стиснутые зубы, с присвистом. Ноздри раздулись.
А взгляд... Взгляд заострился, превратившись не просто в ледяное жало, а в целый ледоруб, готовый разнести вдребезги эту идиллическую, невыносимую картинку.
Он оттолкнулся от колонны. Не пошёл — рванул.
Дверь в её кабинет-аквариум была стеклянной, лёгкой. Он ворвался внутрь не открывая — он врезался в неё плечом, и она отлетела в сторону с глухим, тяжёлым стуком, ударившись об ограничитель и задрожав всем своим хрупким стеклянным телом.
Звук был таким громким, таким неожиданным, что в помещении воцарилась абсолютная, мёртвая тишина. Все замерли, уставившись на эту сцену — босс, похожий на разъярённого быка, и бледная, как смерть, стажёрка.
— Лебедева. — Его голос был не голосом. Это было низкое, сдавленное рычание, вырвавшееся из самой глотки, пропитанное такой концентрированной ненавистью, что воздух в комнате, казалось, закристаллизовался. — Ко мне. Сейчас.
Он даже не взглянул на неё. Развернулся на каблуках — резко, чётко, как на параде — и вышел, оставив за собой звенящую, ледяную пустоту и запах надвигающейся катастрофы.
Тая сидела, не двигаясь, несколько секунд. Потом медленно, очень медленно подняла глаза от стола. В её жилах стылая волна страха — чистого, животного страха перед физической расправой — тут же столкнулась с раскалённой, бушующей волной ярости. Горячая, солёная волна подкатила к горлу.
Она встала. Ноги дрожали, но вынесли. Она пошла за ним, каждый шаг отдаваясь в висках тяжёлым, глухим стуком, будто она шла по собственному грому.
Десятки глаз провожали её. Со смесью ужаса, жалости и нездорового любопытства.
---
Его кабинет был пустым. Не в смысле мебели — он был заставлен дорогими, дизайнерскими вещами. Но душа здесь отсутствовала. Воздух был холодным, стерильным, как в операционной.
Он стоял у панорамного окна, спиной к двери. Но всё его тело — широкие плечи, прямая спина, сведённые лопатки — было напряжено до предела, до дрожи. Казалось, ещё мгновение — и он взорвётся, разлетится на куски, уничтожив всё вокруг.
— Вы звали? — её голос прозвучал ровно, холодно, но в нём, на самой глубине, звенела сталь.
Он медленно, очень медленно повернулся.