Лицо его было бледной, идеально отшлифованной маской. Ни одна мышца не дрогнула. Но глаза... Боже милостивый, глаза. Они горели. Не метафорически. Казалось, в этих серых, бездонных глубинах действительно пылал адский огонь — синий, холодный, выжигающий душу.
— Добрый день? — он фыркнул. Короткий, сухой, безжизненный звук, который был похож не на смех, а на предсмертный хрип. — Какой же он добрый, если мои сотрудники, прикрываясь рабочим временем, устраивают тут телефонные интимные переговоры?
Он начал тихо. С холодной, методичной, почти хирургической жестокостью. Но с последнтми словами голос сорвался. Не просто повысился — он взорвался, превратившись в гневный, хриплый, нечеловеческий рёв, от которого задрожали не только стеклянные стеллажи, но, казалось, самые стены.
— Я что, сделала что-то не так?! — выпалила Тая, и её собственный гнев, копившийся неделями, прорвался наружу, как лава из вулкана. — Позвонил мой знакомый! Это моя личная жизнь, Марк Анатольевич, и она, насколько мне известно, не подчиняется вашим корпоративным приказам!
— Я ТЕБЕ СКАЗАЛ ОДЕТЬ ТОЛЬКО БЛУЗКУ?! — проревел он, перекрывая её крик. Каждое слово было как удар молота, обёрнутого в лёд. Сосульки свисали с каждой буквы. — Я СКАЗАЛ ОДЕТЬ БЛУЗКУ, А НЕ ЭТОТ ГОВЁНЫЙ, БАБУШКИН МЕШОК ДЛЯ КАРТОШКИ! Ты думаешь, ты можешь игнорировать мои распоряжения, язва?! И при этом сладко петь кому-то в трубку?! Ты думаешь, твоя «личная жизнь» — это щит, который защитит тебя от меня?!
Он шагнул к ней. Один шаг. Два. Они теперь стояли в сантиметрах друг от друга. Его дыхание, горячее и тяжёлое, обжигало её лицо.
— А вы думаете, я обязана дрожать перед вами, как осиновый лист, и выполнять ваши бредовые, деспотичные капризы?! — её голос звенел, как разбивающееся стекло. Синие глаза, обычно такие ясные, сверкали теперь ледяной, безудержной яростью. — Я не ваша собственность! Не ваша игрушка для вымещения злости! Я — ЧЕЛОВЕК, ЧЕЛОВЕК!
— Ты — дерзкая, наглая, мелкая дрянь! — он скрипел зубами, его лицо исказила гримаса такого бешенства, что оно стало почти нечеловеческим. — Прячешься за дешёвым пиджаком и маской невинности! СНИМАЙ ЭТУ ТРЯПКУ! Сейчас же! Сама, или я порву её на тебе к ёбаной матери, к хуям собачьим, к чёртовой бабушке!
Он кричал. Не говорил — орал. В него словно демон .
— Вы с ума сошли?! — её собственный крик был полон не только гнева, но и животного ужаса. — Вы не имеете права! Вы ничего обо мне не знаете! Вы — чудовище! Деспот! Конченный, больной ублюдок! Я ненавижу вас! Видеть вас не могу! ЧУВСТВОВАТЬ НЕ МОГУ!
Её слова, вылетевшие с силой последнего отчаяния, стали той самой спичкой, брошенной в бочку с порохом.
Он сдвинулся с места.
Не шагнул — метнулся.
Огромный, стремительный, неотвратимый, как лавина.
Его руки — большие, сильные, с длинными пальцами — впились в лацканы её пиджака. Пальцы сжались, впиваясь в ткань.
И он рванул.
Громкий, сухой, отвратительный треск рвущейся ткани разорвал тишину. Пуговицы — добротные, костяные — отлетели, как шрапнель, зазвенели по полированному полу, покатились в разные стороны.
Тая ахнула — коротко, беззвучно.
Он рванул ещё раз. Сильнее. С диким, животным рыком, вырывающимся из самой глотки.
Ткань не выдержала. Пиджак, её защита, её броня, с оторванным воротником, с разорванными пополам полами, превратился в жалкие, бесформенные лохмотья в его кулаках.
С диким, торжествующим, абсолютно безумным хохотом, полным абсолютной власти и сладострастного унижения, он швырнул их через всю комнату — прямиком в урну для мусора. Лохмотья ударились об её стенку и бессильно опали внутрь.
— ВОТ ТАК! — он выкрикнул, его грудь вздымалась, как кузнечные меха. Лицо было багровым от напряжения, вены на шее вздулись, пульсируя. — ВОТ ТАК ТЫ ДОЛЖНА ХОДИТЬ ЗДЕСЬ! ГОЛАЯ! ГОЛАЯ И ПОСЛУШНАЯ, СУКА! ПОНЯЛА?!
Таю охватила белая, слепая, абсолютная ярость. Весь мир сузился до его лица, до этой кривой, торжествующей ухмылки. Папин завет — «бей первой, солнышко, бей так, чтобы запомнили» — превратился в огненную спираль в мозгу, в единственную команду, которую её тело было готово выполнить.
Она не думала.
Рука сама отшатнулась назад, согнулась в локте, собралась в кулак. И — со всей силой её отчаяния, всей накопленной ненависти, всего унижения, что она терпела с момента их первой встречи — врезалась ему в щёку.
Удар был оглушительным. Громким, сочным, плотным.
Её костяшки ударились о его скулу с таким звуком, будто разбилось что-то хрупкое. Кольцо на её безымянном пальце — простое, подарок Андрея — прочертило по его губе глубокую, рваную дорожку.
И тут же — кровь.
Ярко-алая, почти апельсиновая в холодном свете, она выступила на его нижней губе, набухла каплей, повисла на мгновение — и упала. Прямо на белоснежную, идеально отглаженную ткань его рубашки. Расплылась маленьким, похабным, алым цветком.