На его скуле, там, где пришелся удар, начало медленно, неуклонно заалевать чёткое, предательское пятно. Синяк, который проступит позже. А пока — только краснота, жгучая, как клеймо.
Они замерли.
Она — сжав кулаки, дыша как загнанный зверь, грудь вздымалась под тонкой, теперь уже единственной защитой блузки. Гордая и сломленная одновременно. Побеждённая и победившая в одном лице.
Он — с расширившимися от невероятного, немыслимого шока глазами. Он даже не прикоснулся к губе, к крови. Просто стоял и смотрел на неё. Смотрел, как на явление, как на нечто, выпавшее из всех законов его вселенной.
Никто. Никогда. Никто не смел поднять на него руку.
Тишина длилась долю секунды. Меньше, чем миг. Но в этой тишине успел прозвучать целый век.
Потом он взорвался.
— АААААХ ТЫ СУЧКА!
Его рёв был нечеловеческим. Он потряс не только стены — казалось, задрожал сам воздух, само пространство комнаты.
Он метнулся к столу. Схватил со стола не ручку, не папку — полупустой бокал с виски. Дорогим, выдержанным, тридцатилетним односолодовым скотчем, которым он пытался унять дрожь в руках до её прихода.
И с силой, с дикой, неконтролируемой яростью, плеснул содержимое ей прямо на грудь.
Холодная, золотисто-янтарная жидкость хлынула на тонкую шёлковую ткань блузки. Не просто намочила — пропитала насквозь, мгновенно, превратив её из белой в прозрачную, мокрую, вторую кожу, которая прилипла к телу, обрисовав каждый изгиб, каждую выпуклость.
И открыла то, что Тая в утренней спешке забыла надеть.
Бюстгалтер.
Перед Марком, в трёх шагах от него, предстала её грудь. Полная, пышная, совершенной, округлой формы, белая, с тонкой, голубоватой сеточкой вен под прозрачной, перламутровой кожей. И соски. О, Боже, соски.
Тёмно-розовые, почти вишнёвые, большие, уже затвердевшие от холода алкоголя и шока, они выпирали под мокрой тканью двумя отчётливыми, твёрдыми бугорками. Ареолы, широкие, окружали их тёмными, соблазнительными кругами.
Картина была настолько откровенной, настолько неожиданной, настолько мощной в своей неприкрытой, животной красоте, что у него отвисла челюсть.
Он застыл. Просто застыл, уставившись, как загипнотизированный, как подросток, впервые увидевший обнажённую женщину. Его ярость, ещё секунду назад всепоглощающая, на миг была сметена, затоплена, уничтожена шквалом другого, более примитивного, более базового чувства.
В голове, с чудовищной скоростью, пронеслись обрывки тех самых похабных, грязных, тайных фантазий, которые преследовали его с момента их первой встречи на форуме. Как эти самые соски будут ощущаться на его языке. Как эта грудь будет заполнять его ладони. Как кожа здесь будет пахнуть — не духами, а ей, чистотой, смешанной с потом и страхом.
— О-о-о... — выдохнул он. Долгий, свистящий, почти восхищённый звук.
И на его губах, ещё окровавленных, ещё пульсирующих от боли, расползлась медленная, мерзкая, абсолютно победоносная ухмылка. Ухмылка хищника, который наконец-то загнал добычу в самый угол и теперь мог неспешно наслаждаться её беспомощностью.
— Ну что ж... — прошипел он, и его голос стал низким, интимным, похабным. — Наша скромница-девственница, наша чистая, непорочная Тая, оказалась обычной грязной маленькой шлюшкой, которая даже лифчик под рабочую блузку надеть забывает или нет?! Специально, признавайся?!
Он сделал шаг ближе. Его глаза не отрывались от её груди.
— Что, надеялась, что я случайно увижу и потеку? Или, может, мечтала, что я, увидев эти... — он похабно, откровенно кивнул в сторону её сосков, — ...прелести, тут же разведусь с трезвостью и залезу к тебе в трусики, как голодный пёс? Думала, твои сиськи, твоя голая, мокрая плоть меня сломят?
Он закатился сухим, жёстким, беззвучным смехом. Плечи тряслись. В этот момент он перестал быть тем холодным, расчётливым, контролирующим всё бизнесменом. Он стал похож на неконтролируемого безумца, на существо, в котором все запреты, все социальные нормы сгорели в пламени какого-то древнего, дикого инстинкта.
Тая стояла, не двигаясь. Шок сковал её, как паралич. Она видела его взгляд, чувствовала, как этот взгляд ползает по её обнажённой коже, и внутри у неё всё сжималось от стыда, от унижения, от омерзения.
— Да никогда в жизни, дрянь! — он вдруг крикнул, и снова в его голосе вспыхнула ярость, но теперь она была смешана с чем-то ещё — с похотливым, грязным возбуждением. — Никогда, блядь! Ты для меня — грязное пятно на полу, которое нужно стереть! Красивое, да... — его глаза снова скользнули по её груди, — ...очень даже красивое... но всё равно — пятно!