С этими словами он двинулся на неё.
Не для того чтобы ударить. Не для того чтобы отшвырнуть.
Он протянул руку. Медленно, как в кошмарном сне. И его ладонь — большая, горячая, с шершавыми подушечками пальцев — легла ей прямо на грудь. На левую. Прямо на обнажённый, напряжённый сосок.
Он сжал.
Грубо. Без тени сомнения, без намёка на нежность. Его пальцы впились в мягкую, упругую плоть, сжимая её так, что больно пронзило. Большой палец провёл по набухшему соску — медленно, с откровенным, унизительным любопытством, ощупывая его форму, твёрдость.
— Упругая... — прошипел он, глядя ей прямо в глаза, в которых плескался теперь не только ужас и стыд, но и дикая, безумная, неконтролируемая ярость. — Очень даже... упругая. И соски твёрдые... Холодные? Или уже нагрелись? Вот же они… Ровно такие, как я представлял. Идеальные. Будешь скучать по моим рукам, когда я выкину тебя нахуй отсюда».
Тая отпрянула, как от удара раскалённым железом. Её тело содрогнулось — не только от омерзения, но и от чудовищного, предательского, молниеносного всплеска чего-то иного. Острого, горячего, влажного. Между ног что-то ёкнуло, сжалось, и тут же потеплело, стало мокро, предательски мокро.
"Нет..." — прошептал её внутренний голос, но тело уже ответило. Ответило на его прикосновение, на его грубость, на эту абсолютную, животную власть.
Она, ничего не соображая, на автомате, схватила со стола первую попавшуюся толстую папку — кожаную, тяжёлую. Прижала её к груди, как щит, закрывая своё обнажённое, осквернённое тело.
И выбежала.
Не пошла — выбежала. Рванула к двери, распахнула её, выскочила в коридор. Без звука. Без слёз. Без оглядки.
Только с тихим, безумным, хаотичным стуком сердца в ушах, который заглушал всё. И с жгучим, стыдным, влажным теплом между ног, которое было страшнее любой боли.
---
Марк остался один.
Дверь захлопнулась с тихим, но окончательным щелчком.
Его дыхание было тяжёлым, прерывистым, как у быка после боя. Воздух входил и выходил со свистом через стиснутые зубы. В кулаке, той самой руке, что только что сжимала её грудь, ещё чувствовалось тепло её кожи. Тепло, которое отдавало в кровь, разливалось по венам, достигало самых потаённых уголков его тела, разжигая там огонь, который было уже не потушить.
Он смотрел на дверь. Смотрел туда, где она только что исчезла.
— Дрянь... — выдохнул он хрипло, почти беззвучно. — Какая же ты... конченная, бесстыжая, ебучая дрянь...
Потом его тело дёрнулось.
Он зарычал — низко, глубоко, из самой глотки, как раненый зверь. И с размаху, со всей силы, врезал кулаком в стену рядом с дверью.
Удар был таким мощным, что гипсокартонная конструкция прогнулась, затрещала, оставив вмятину размером с его кулак. Боль пронзила костяшки, дошла до локтя, но он даже не почувствовал её.
Он схватил со стола кипу отчётов — толстых, переплетённых, тяжёлых — и швырнул их в стену. Бумаги взметнулись белым вихрем, разлетелись по комнате, как огромные, беспомощные птицы. Листы падали на пол, на мебель, на него самого.
Он опрокинул стул. Деревянный, дизайнерский, дорогущий. Тот упал с оглушительным грохотом, отскочил, ударился о стеклянный стол.
Он сгрёб со стола всё, что попадалось под руку — хрустальную пресс-папье, серебряные ручки, степлер. Всё это полетело, ударилось о стену, разбилось, зазвенело.
Он хватал и швырял. Рвал и метал. Ломал всё, что можно было сломать. Пытаясь разрушить этот мир, который вдруг перестал ему подчиняться. Пытаясь уничтожить ту часть себя, которая отозвалась на её прикосновение, на её взгляд, на её голую, мокрую грудь.
В этот момент, без стука, дверь открылась.
Вошёл Егор.
Он остановился на пороге, окинув взглядом погром — разбросанные бумаги, опрокинутый стул, осколки хрусталя на полу, кровавое пятно на рубашке Марка и тот самый, чёткий, начинающий синеть отпечаток кулака на щеке.
Егор не удивился. Его лицо было серьёзным, усталым.
— Очередной спектакль одного актёра? — его голос был сухим, без обычной, лёгкой иронии. — «Бешенство миллиардера», часть пятая, акт третий? Или сегодня у нас премьера — «Я, животное, и моя новая жертва»?
Марк обернулся к нему. Медленно, будто преодолевая сопротивление воздуха.
И в его глазах Егор увидел не просто гнев. Он увидел животную, неконтролируемую, слепую ярость, смешанную с чем-то, что было очень, очень похоже на отчаяние. На ту самую боль, которую Марк носил в себе годами, но тщательно скрывал под слоями цинизма и жестокости.
— Она... — начал Марк, и его голос был сломанным, хриплым. — Эта маленькая, наглая, ебучая сучка... она довела меня! Вывернула наизнанку! Она... она смела!..