— Она что, облила тебя кислотой? — холодно спросил Егор, скрестив руки на груди. — Или просто посмела быть живой? Иметь жениха, улыбаться, не сгибаться в три погибели при твоём взгляде? Скажи, Марк, что именно она сделала такого ужасного? Кроме того, что существует?
— Молчи! — рявкнул Марк, делая шаг вперёд. Его кулаки снова сжались. — Ты ничего не понимаешь! Она... все они... они все одинаковые! Все эти правильные, чистенькие, невинные девочки! Под маской ангелов прячут дьявола! Ты знаешь, что они могут сделать! ТЫ ЗНАЕШЬ!
Последние слова он выкрикнул, и в них, сквозь ярость, прорвалась такая первобытная, такая глубокая, незаживающая боль, что Егор на мгновение смолк. Он увидел не миллиардера, не монстра. Он увидел того самого мальчишку, которого когда-то предала та, кому он доверился.
— Марк, — сказал он уже мягче, но всё так же твёрдо. — Не все. Эта — не твоя бывшая. Она не Ева. Она не сделала тебе того...
— ЗАТКНИСЬ!
Рёв Марка был полон такой лютой, такой всепоглощающей ненависти — к ней, к Егору, к самому себе, ко всему миру, — что, казалось, воздух в комнате застыл, стал вязким, как смола.
— НЕ ПРОИЗНОСИ ЕЁ ИМЕНИ ЗДЕСЬ! НИКОГДА! НИКОГДА, БЛЯДЬ!
Он схватился за голову, сжал виски пальцами, будто пытаясь вырвать из черепа навязчивые мысли, образы, воспоминания.
— Она убила... — прошипел он, уже тише, но с той же болью. — Она убила всё... Всё, что во мне ещё могло... И эта... Лебедева... она из той же породы! Такая же чистая, такая же правильная, с такими же... глазами! Если бы она не лезла, не дерзила, не смотрела на меня этими своими... ебучими, чистыми глазами!..
Он опустил руки, выпрямился. Взгляд его стал пустым, отрешённым.
— Мне нужно... напиться и забыться. Вычеркнуть этот день. Сжечь его.
Он нащупал в кармане брюк телефон. Дрожащими, всё ещё не пришедшими в себя пальцами набрал номер. Поднёс аппарат к уху.
— Димон? Приезжай в клуб. Сейчас же. Мне нужно... мне нужно сжечь сегодняшний день дотла. До тла, блядь.
Он бросил телефон на диван, не дослушав ответа. Схватил со спинки кресла пиджак, который висел там с вечера. Накинул на плечи, не попадая в рукава.
И, не глядя на Егора, не говоря больше ни слова, направился к выходу. Походка его была неровной, сбивчивой, будто он был пьян, хотя алкоголя в нём не было ни грамма.
Егор не стал его останавливать. Не кричал вслед. Просто стоял и смотрел, как его друг — когда-то умный, талантливый, полный жизни парень — а теперь сгорбленный, будто нёс на плечах невидимый, неподъёмный груз всех своих демонов, исчезает в лифте.
Потом его взгляд упал на пол. На разорванный пиджак Таи, торчащий из урны. На алую каплю его крови, уже засохшую, но всё ещё яркую на светлом паркете. На осколки хрусталя, блестящие, как слёзы.
Он вздохнул. Глубоко, устало.
— Егор, бля...Тебе особое приглашение нужно? Поехали!
— Боже, Марк, — тихо произнёс он в пустоту, в эту стерильную, разгромленную комнату, которая вдруг стала похожа на склеп. — Во что ты себя превращаешься? И, что ещё страшнее... во что ты её превращаешь?
За огромным, панорамным окном лил осенний ливень. Не просто дождь — настоящая стена воды, которая смывала с улиц города всю грязь, всю пыль, все отсветы рекламных огней. Мир за стеклом был размытым, неясным, как будущее.
Где-то там, в этой водяной пелене, мчался на своей чёрной «Ауди» Марк, пытаясь заглушить рёв мотора рёв собственных демонов, пытаясь утопить в алкоголе и в чём-то ещё, более тёмном, ту боль, ту ярость, ту похоть, что разрывали его изнутри.
А в стеклянной башне, на двадцать девятом этаже, оставалась тишина. Нарушаемая лишь мерным, неумолимым тиканьем дизайнерских часов на стене и едва уловимым, горьковатым запахом дорогого виски, смешанным с запахом скандала, крови и непоправимой, надвигающейся беды.
Буря, начавшаяся сегодня, была только первым раскатом. Её эпицентр уже смещался — из офиса, из этого кабинета, в тёмные, неконтролируемые, опасные глубины их душ. Глубины, где стиралась грань между ненавистью и желанием, между унижением и страстью, между разрушением и одержимостью.
И никто не знал, что выйдет из этой бури живым...
Глава 6. ТРЕЩИНА
ТАЯ
Я не выбежала. Меня выплюнуло.
Ночь за дверьми шипела холодом и вонью бензина, словно мокрый асфальт дышал мне в лицо презрением. Я стояла на ступенях, дрожа не от мороза — от стыда. Такого живого, такого липкого, что казалось, он проступит на коже синяками. Щёки горели. Не краской стыда, а настоящим жаром — будто внутри черепа тлел уголёк, подложенный его дыханием, его словами, его… прикосновением.