Он дышал мне в шею, тяжело, по-звериному. Его пальцы, сильные и безжалостные, не просто гладили — они владели. Вспоминала его ладонь, которая грубо, через тонкую ткань блузки, сжала мою грудь. Не ласка, не нежность — утверждение власти. Чувствовала, как от этого прикосновения по всему телу побежали мурашки стыда и — чёрт бы побрал — предательского возбуждения. Он мял меня, как пластилин, и я застыла, парализованная, слушая его шёпот: «Вот же они… Ровно такие, как я представлял. Идеальные. Будешь скучать по моим рукам, когда я выкину тебя нахуй отсюда».
Я шла. Ноги двигались сами, механически переставляясь по бетону. Город вокруг был сюрреалистичным калейдоскопом размытых огней. Я сильная девочка. Так всегда говорила мама. «Сильная, умная, правильная».
Воздух резал горло. Я не помнила, как оказалась дома. Просто в какой-то момент подняла голову — и вот он, пятиэтажный исполин из серого бетона. Ключ дрожал в пальцах.
Тишина. Она обрушилась на меня всей своей трёхлетней тяжестью. Густая, вязкая. Это была тишина квартиры, в которой некому было крикнуть: «Я дома!»
Мама. Папа.
Имена, которые я не произносила вслух уже год. Потому что от них распахивалась чёрная, бездонная яма прямо посреди гостиной.
Я сделала шаг вперёд, и что-то внутри — какая-то последняя несущая балка — с треском надломилась. Ноги подкосились. Я осела, сползла по стене на холодный кафель прихожей. Дверь осталась приоткрытой, в щель тянуло ледяным сквозняком. Мне было плевать.
И только здесь, в этой кричащей тишине, на полу, меня наконец прорвало.
Это не были слёзы. Это был потоп. Немой, яростный, содрогающий всё тело. Они хлестали из меня горячими, солёными потоками. Я задыхалась. Меня трясло — от стыда. От того, что его руки помнила моя кожа. От своей собственной слабости, от того жгучего, предательского отклика, что шевельнулся в глубине живота тогда, в темноте.
«Сильная девочка…» — эхом отозвалось в памяти, и я зарыдала громче, потому что это была ложь. Я была сломанной. Разбитой. Испачканной.
Сколько я так пролежала — свёрнутая калачиком на полу, как раненое животное, — я не знаю.
Потом, на каком-то автопилоте, я поднялась. Добрела до спальни и рухнула на кровать, не раздеваясь. Блузка, та самая, теперь казалась мне саваном. Она пахло им. Дымом, виски, дорогим парфюмом и властной, мужской наглостью.
Я зажмурилась, вжавшись лицом в подушку, и выдавила из себя последний, тихий, сдавленный всхлип. Провалилась в сон сразу, без берегов, как в чёрную, беззвёздную воду.
И там, во сне, я уже решила. Всё. Конец.
Завтра же. С первыми лучами. Позвоню в отдел кадров. Скажу, что ухожу. Без объяснений. Плевать на карьеру мечты. Плевать на «честь» работать под началом «гения» Орлова. Я вырву себя оттуда с мясом, даже если придётся мыть полы. Лишь бы не видеть его.
Но Вселенная, похоже, давно перестала меня слушать.
---
Меня вырвало из небытия не звонок — а вой сирены. Резкий, пронзительный. Я дёрнулась, сердце кувыркнулось в груди. Мир медленно собирался из обломков.
Телефон. Это просто телефон.
Я с трудом отлипла от простыни, влажной от слез и пота. Вслепую смахнула вызов.
И услышала его. Голос. Низкий, бархатный, спокойный до ледяного бесстрастия. Будто между нами не пролегала пропасть из всего, что случилось несколько часов назад.
— Лебедева, — протянул он, и в интонации я услышала едва уловимую, ядовитую усмешку. — Надеюсь, в твоей прекрасной, но, увы, несколько наивной головушке не зародилась мысль завтра осчастливить своим отсутствием офис?
Я онемела.
— Даже не мечтай, — продолжил он. — Видимо, контракт ты пролистала скорее для галочки. Любопытная деталь, пункт седьмой, подпункт «г»…
Он сделал драматическую паузу. Я слышала его ровное дыхание.
— …при увольнении по собственному желанию в течение первого года работы сотрудник обязан компенсировать компании расходы на обучение и… — он смачно расставил слова, — …неустойку за досрочное расторжение. Циферка, дорогая моя, весьма… внушительная. На твою скромную зарплату — просто астрономическая. Неподъёмная.
В ушах зазвенело. Паника, острая и липкая, вспыхнула в груди. Он говорил так, будто покупал меня на рынке и теперь зачитывал условия возврата.
— Посему, — его голос стал сладким, почти ласковым, — я, в виде исключительной милости, разрешаю тебе завтра понежиться в постельке подольше. Выспись, красавица. Наберись сил.
Я чуть не вскрикнула от унижения. Он видел меня! Прямо сейчас, сквозь стены и расстояния, он видел меня — смятую, заплаканную, в той самой блузке…
— К пяти вечера я буду у твоего подъезда. Приведи себя в божеский вид. Нас ждёт важная встреча. Мне нужна… — он замялся, подбирая слово, и произнёс с нажимом, — …эффектная спутница.