— Он похож на пиздюка, который впервые в жизни захотел игрушку, а её уже кто-то купил. Унылое, блядь, зрелище.
Я медленно повернул к ним голову.
— Пошёл ты нахуй, Егор, — сказал я беззлобно. С пацанами — можно.
— И ты, Димон, тоже нахуй иди. Это как с братьями — послал их, а они тебе улыбнутся, потому что знают, за что. — Вы оба не ебёте в этой ситуации ни хуя.
— О-о-о, заговорил — протянул Димон, радостно потирая ладони. — Значит, не совсем овощ. Ну давай, выкладывай. Что за пиздец? Чё там за игрушка-то?
Я сделал большой глоток виски. Оно обожгло горло, ударило в нос, но не притупило ни хуя.
— Заткнитесь, оба, — прохрипел я, и голос мой прозвучал хрипло, — У меня пиздец. Полный и окончательный. Я сам себя не узнаю. Боюсь зайти в туалет — а вдруг в зеркале окажется не я, а какая-то размазня?
Димон вытаращил на меня свои голубые, наивные, как у новорождённого младенца, глаза. Потрогал свою бороду, которую холил и лелеял. Потом рванул так, что пульсирующие огни на потолке, кажется, на мгновение погасли от звуковой волны. Соседи по ложе обернулись.
— ОРЛООООООВ! Да ты влюбился! Точняк! Узнаю симптомы! Сопли, слюни, вздохи, лицо, как у покойника на третьи сутки! Кто она, сука? Та самая конфетка, с работы? Ну-ка, расказывай, как ты её, бедную, уже довёл до ручки!
Я выдохнул так резко, что воздух свистнул между сжатыми зубами.
— Довёл? Я её с ума свожу! Понимаешь? — выпалил я, и слова понеслись сами, горячие, острые, едкие, как осколки разбитой бутылки, которыми хочется резать. — Она меня ненавидит! Чистой, искренней, почти физиологической ненавистью! И я её ненавижу! Она идеальна, как проклятый фарфоровый сервиз за стеклом, и этим бесит в тысячу раз сильнее любой стервы! Она смеет говорить мне «нет»! Смотреть в глаза, когда говорит! И этот её… этот блядский, правильный… Андрюююююшенька! — я растянул имя с таким сладким, ядовитым, клокочущим презрением, что сам почувствовал во рту привкус железа, будто прикусил щёку.
— КТО ЭТОТ ПИДОРАС?! — рявкнул я уже на весь зал, вдавливая ладонь в стеклянную столешницу так, что стаканы подпрыгнули и зазвенели. — Она, представляешь, на свидание с ним завтра собралась! С этим… этим ходячим воплощением заботы, понимания и прочей либеральной хуйни! Смотрит на него своими правильными глазами и, наверное, думает, какой он хороший! Ну хуй там! Я ей устрою свидание… Я ей устрою такую романтику, такой пиздец, что она этого Андрюшу с размаху забудет, как вчерашний понос!
— И знаешь что самое пиздатое? Самое пиздатое, блядь! — продолжал я, уже тише, но с ледяной, безумной убеждённостью маньяка, нашедшего свою истину. — Я вот сижу тут, бухаю, а она, наверное, уже у него. В его уютной, пахнущей пирогами и любовью конуре. Пьёт его дешёвый, правильно сваренный капучино, слушает его дурацкие, правильные шутки про политику и улыбается ему этой своей… правильной, святой, девичьей улыбкой. И думает, что с Орловым, с этим уродом, покончено. Что отгрызла кусок и сбежала.
Желудок сжался в тугой, болезненный комок. Не голод. Ревность. Глупая, иррациональная, звериная ревность. Ударила в висок тупым тесаком. Не к нему, к этому Андрюше. К ней. К её вниманию, её улыбке, её времени, которые могли доставаться кому-то ещё. Это было моё. МОЁ. Я тронул — значит, моё.
Егор медленно хлопнул в ладоши, ехидно.
— Браво, Маркуша. Классика жанра. «Ненавижу, поэтому хочу трахнуть её мозги, а заодно и всё остальное». Глубоко. Оригинально. Иди нахуй, романтик ёбаный.
— Заткнись, Егор, — рявкнул он, но беззлобно. — Ты не понимаешь… У неё там, у этого Андрюши, вечер свидания. Он её «понимает», блядь. — Я тебя сожгу, — прошептал он уже в пространство, глядя сквозь стекло в никуда, но видя только её лицо, её испуганные, широкие глаза. — Сожгу дотла просто за то, что ты появилась. Ты — системная ошибка в моём коде. Глюк. Вирус. А я свои глюки не лечу. Я их стираю нахуй с жёсткого диска, форматирую под ноль без возможности восстановления и продаю на запчасти китайцам.
Димон перестал ржать. Сидел, обхватив свою литровую пивную кружку, и смотрел на меня с беспримесным научным интересом, как биолог на внезапно заговорившую амёбу, которая ещё и матерится.
— Но я, пацаны, — я усмехнулся, и эта усмешка кривила губы сама по себе, без моего участия, — я не так прост, как кажусь этим идиотам. Я уже подстраховался. Такая птичка, такая редкая, ядовитая птичка не улетит просто так. Она улетит только тогда, когда мне надоест слушать её пение. Когда я решу, что игра закончена. И тогда я сам открою клетку. И выкину её из гнезда. Прямо нахуй. Чтобы посмотреть, как она разобьётся. Или выживет. Интересно же.