Глаза горели сухим, лихорадочным огнём. Внутри кипел и пузырился чёрный, густой, как нефть, котёл. Ненависть, одержимость, азарт — всё смешалось в один коктейль, от которого кружилась голова лучше, чем от виски.
И тут, на этой волне, сорвало окончательно. Плотину прорвало.
— И ЭТИ ЕЁ СИСЬКИ, БЛЯДЬ! — гаркнул я на весь зал, перекрывая на секунду дабстеп. Несколько голов внизу и в соседних ложах обернулось. Охранник у входа нахмурился. Мне было абсолютно похуй. — НЕТ, ТЫ ПРЕДСТАВЬ! — уже Димону, хватая его за массивное предплечье.
Димон подавился воздухом и пивом. Закашлялся.
— Марк… какие, на хрен, сиськи?! У кого?! О чём ты вообще? — он заморгал, будто пытаясь стереть галлюцинацию, или понять, не подсыпали ли мне чего.
— ЕЁ СИСЬКИ! — я вскочил, жестикулируя перед собой, будто леплю невидимые, но идеальные шары. — Идеальные! Блядь, Димон, идеальные! Круглые, как… как планеты, блять! Не те раздутые шары, что все таскают. Упругие! Чувствуешь? Двоечка, наверное, но какая двоечка! Такая… породистая. А соски… — я закатил глаза, вспоминая ту картинку, тот миг на работе, когда её мокрая блузка прилипла, — …они просто космические. Розовые. Не яркие, а такие… нежные. Настоящие, блять, не силиконовые! И когда я увидел их очертания сквозь мокрую ткань… Димон, я чуть не кончил на месте, как школяр на первом медосмотре! Серьёзно! Стою, бизнес-план в руках, а у меня в штанах — революция!
— Я её нахуй прижал. К стене. Так, что она и пискнуть не успела. И да, я её сиськи через мокрую блузку мять начал. Потому что они там, блядь, торчали, как два гребаных сигнала бедствия. И она, сука, сквозь ненависть, аж дышала так, что у меня в штанах встал колом, как у долбоёба-подростка.
В ложе наступила тишина. Нет, клуб всё ещё ревел, но здесь, в нашем стеклянном аквариуме, звук будто выключили. Димон замер с кружкой пива на полпути ко рту. Егор медленно поднял глаза от телефона.
— Ты… что? — спросил Димон, его широкое лицо выражало чистый, неподдельный шок.
— Сказал же, — я выдохнул дым. — Сжал. Как арбуз на рынке — пробую, спелая ли. А она, сука… Она не орала. Не пинала меня. Она вжалась в стену, дрожит вся, как мышка, глаза по пять копеек…дышит так, что грудь эта самая у неё под моей лапой ходит ходуном. И самое пиздатое, самое ёбаное… я чувствовал, как у неё сосок встал. Твёрдый, чёткий, прямо упирается мне в ладонь. Сквозь всю эту ткань. Сквозь мокрую ткань торчали, такие твёрдые, набухшие… Я думал, кончу на месте просто от вида!
Димон выпучил глаза, а Егор медленно, с наслаждением выдохнул дым.
Молчание затянулось. Потом Димон тихо, с благоговением, сказал:
— Бляяяядь… Орлов… Ты извращенец конченый. Ты, холодный уёбище, ты сказал «СОСОК». Вслух.
— Да пошёл ты! — я махнул рукой. — Ты не понимаешь! Это не просто сиськи! Это… вызов! Она вся такая правильная, а тело… тело у неё грешное, горячее! И оно на меня реагирует! Я это чувствовал! Она ненавидела каждую секунду, но тело — тело её меня слушалось.
Егор прищурился, изучая меня.
— Подожди-подожди. Давай по порядку. Ты, на работе, в своём офисе, который, напомню, весь в стекле и камерах… Ты прижал сотрудницу к стене и начал мять ей грудь. Ты реально просто… взял и помял? Как грушу на рынке? Никаких «простите, можно вас», никаких намёков?
— Нахуй намёки! Я её взял. Взял, потому что она моя. Потому что — я врезал кулаком по столешнице. Стаканы подпрыгнули. — Она стоит, вся мокрая, глаза круглые, губы дрожат… она смотрела на меня с таким вызовом, что я ёбнуться готов был. И я доказал, кто тут главный. Это был не секс. Это была… демонстрация. Доминация, блядь. Я ей показал, что её тело — не её. Оно уже моё. Оно на меня реагирует, даже когда её башка кричит, что я — урод и мразь.
И знаешь, что самое ёбаное пиздатое? Она не вырывалась. Не орала. Она замерла. И в этой её ненависти было… предвкушение. Чувствую, блядь, кожей чую — она ждала, дохуя ли я возьму. Ждала, сломаю ли я её сейчас нахуй или просто попугаю.
— И как она отреагировала? — спросил Егор, и в его глазах мелькнул нездоровый интерес клинического циника.
— Убежала. А меня… меня потом трясло. Не от страха, не от сожаления. От… от невыпущенной энергии. Я хотел её не отпускать. Хотел порвать на ней эту блузку, спустить с неё трусы и трахнуть прямо там, на полу, пока она не перестанет вообще что-либо соображать. Чтобы в её правильных, чистых глазах осталась только животная хуйня. И чтобы она это полюбила.
Димон присвистнул, долгим, задумчивым свистом.
— Тяжёлый случай, братан. Я, конечно, слышал про одержимость, но чтоб так… Ты её не хочешь. Ты хочешь её сломать. Ты не влюбился. Ты ею, извини за выражение, одержим. Как хуёвый демон.