Нажал вызов.
Гудки. Один. Мапк представил, как она дёргается от этого звука, как по её спине бежит холодок. Два. Она смотрит на экран, на моё имя, и её тошнит от страха.
— Алло? — её голос. Тонкий, натянутый, как струна. И ебуче красивый. Резанул по нервам.
Марк выдержал паузу. Наслаждаясь. Представляя её лицо.
— Лебедева? — его голос прозвучал низко, спокойно, но с той самой, знакомой ей, стальной нитью внутри. — Это Орлов. Проснись и пой. У нас изменение планов...
— Вот! Видите?! — Марк чувствовал прилив дикой, тёмной энергии. С пацанами, с этими двумя ублюдками, он снова был собой. Не тем холодным циником.— Я её достану со всех сторон. Она останется без своего «понимающего» уёбка, будет должна мне кучу денег, а я буду каждый день напоминать ей, кто здесь хозяин. И про её сиськи… — я зловеще улыбнулся, — …я ей ещё лично всё напомню. Детально. И без этой чёртовой блузки.
Димон тяжко вздохнул, поднимая кружку.
— Ну, за твой ёбаный гениальный план и моральное уродство его автора. Будем богаты, здоровы и одиноки, потому что нормальные бабы от таких, как мы, бегут, как чёрт от ладана. Выпьем за то, что бы наши дети не выросли такими же ублюдками, как их папаши.
— Зато не скучно, — добавил Егор, чокаясь.
— Зато не скучно, — повторил я, и мы выпили.
— Я не могу выкинуть её из головы. Так пусть она тогда будет перед глазами. Пусть мучается рядом. А я буду смотреть и знать, что это я её к этому привёл...
Глава 7. ХРАНИТЕЛЬ
Андрей был искусственно возведенным причалом в бушующем море жизни — проект, над которым он трудился годами. Тот расчетливый тип мужчины, который не спешит — потому что каждое движение должно быть выверено; не повышает голос — потому что тирану не нужны крики, ему нужна покорность; не доказывает — потому что его уверенность была тщательно сконструированной маской. Он вырос в доме, где пахло яблочным пирогом и старыми книгами, но этот уют был лишь фасадом для вежливого холодка и невысказанных разочарований, которые он научился упаковывать в безупречные манеры.
Ему было всего двадцать шесть лет, и его стремительное восхождение на кафедру университета вызывало за спиной шепоток — блатной, протеже. Он преподавал первый год, но держался с такой отрепетированной, спокойной весомостью, словно уже двадцать лет читал лекции. Его жизнь к тридцати годам должна была стать идеальным конспектом, и он усердно заполнял его строчки: уважаемая должность, просторный, но уютный кабинет с видом на старый парк, заученный порядок в делах и в мыслях. Финансовая стабильность. Репутация безупречного интеллигента — костюм, сшитый на заказ. Родители, с гордостью следящие за его карьерой, не подозревая, какой ценой она давалась. Всё было выстроено, предсказуемо, надёжно, будто декорация.
Он не искал бурь. Бури, как он считал, — признак слабости и потери контроля. Всё самое ценное, по его мнению, можно было спланировать и вырастить в условиях тишины и терпеливого манипулирования. И он умел ждать. Как ждал, пока заварится его утренний пуэр, наблюдая за раскручивающимся листом. Как ждал, пока прорастет посаженное им у дачи дерево, отмечая в блокноте каждый миллиметр роста. Как ждал ту самую женщину, которая не ворвется, а будет осторожно введена в его жизнь, чтобы заполнить собой ту стратегически важную пустоту, что он давно для неё уготовил.
И он дождался.
Он увидел её в переполненном университетском актовом зале на награждении победителей грантов. Она стояла чуть в стороне от шумной толпы одержимых амбициями студентов, держа в руках тяжёлый хрустальный кубок, который, казалось, весил больше, чем она сама. Она не прыгала от восторга, не кричала. Она просто стояла, чуть согнувшись под тяжестью неожиданной победы, и в её огромных, светло-синих глазах читалась не гордость, а глубокая, почти детская растерянность: «Неужели это мне?» В этом мгновении беззащитности он увидел не просто девушку, а идеальный проект. Чистый лист, благодарную почву.
Андрей смотрел на неё, и время вокруг замедлилось. Он, обычно такой наблюдательный и аналитичный, не разлагал этот момент на составляющие — он оценил его целиком, как стратег. Тихий щелчок где-то в глубине сознания, не в солнечном сплетении. Необратимый, как защёлка сейфа. Прибыль найдена.
Позже он узнал её историю. Узнал, что родителей нет. Что она выросла, переходя от одной далёкой родственницы к другой, нигде не задерживаясь надолго. Что всё, что у неё есть — эта острая, цепкая хватка ума и непоколебимое, тихое упрямство. Она не жаловалась. Не искала жалости. В её глазах он прочел голод — не по еде, а по опоре, по дому, по простой человеческой надёжности. И он решил стать для неё всем этим. Сделка была ясна: он даёт стабильность, она — смысл и подтверждение его безупречности.