Обещание прозвучало как клятва. И как угроза — кому-то ещё. Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой, болезненной, растяжкой губ без участия глаз.
— Знаю. Спасибо.
Он хотел приобнять её — по-дружески, по-семейному, чтобы передать хоть каплю своего спокойствия. И она позволила, застыв. Но когда его руки, сильные и надёжные, привыкшие к тяжёлым фолиантам, сомкнулись вокруг её плеч, её тело ответило не расслаблением, а окаменелостью. Она застыла, как птица в руках, которая боится сделать лишнее движение, чтобы не выдать свой ужас. Он это почувствовал. Его объятие стало чуть менее плотным, но не исчезло. Он терпелив. Он умеет ждать.
А потом он, осторожно, почти благоговейно, наклонился и коснулся её губ. Это был поцелуй-утешение, поцелуй-обещание, лишённый страсти, полный нежности и сдержанной силы.
И тут её накрыла волна чистого, животного ужаса.
Не от него. От себя. Потому что в тот миг, когда его губы, такие знакомые и предсказуемые, коснулись её, в сознании вспыхнуло другое — грубое, властное, обжигающее прикосновение, вкус власти. Запах не книжной пыли и старого дерева, а дорогого, резкого парфюма, кожи и мужской агрессии. Она резко, почти безотчётно, отпрянула, как от огня, задыхаясь от внезапного спазма в горле.
Андрей мгновенно отстранился. В его глазах мелькнули растерянность, боль, а затем — та самая быстрая, холодная искра, погасшая прежде, чем она успела её толком разглядеть.
— Прости… я, наверное, слишком поторопился. Ты не в себе…
— Нет! — перебила она его, голос сорвался, предательски хриплый. — Это я… я просто… всё ещё на нервах. Всё это… давит. Ты, свадьба, эта работа… Я не могу собраться.
Он снова взял её руки, теперь уже с лёгкой, едва уловимой дрожью в собственных пальцах. Но это была не дрожь слабости. Это было напряжение сжатой пружины.
— Тая, — сказал он тихо, но так, что каждое слово легло на тишину, как капля свинца. — Если ты несчастна… если что-то, кто-то пугает тебя… скажи мне. Не держи в себе. Я всё исправлю. Я сделаю всё, чтобы ты снова улыбалась так, как раньше. По-настоящему. Я уберу всё, что мешает твоему счастью. Любыми способами.
Последняя фраза повисла в воздухе. Он произнёс её с той же ровной, заботливой интонацией, но в словах «любыми способами» вдруг почудился лёгкий, металлический привкус. Возможно, ей показалось. Возможно, её совесть дорисовывала то, чего не было.
Она закрыла глаза, чувствуя, как мир раскалывается на две непересекающиеся реальности. В одной — этот умный, достойный, любящий мужчина, её тихая, запланированная судьба. В другой — хаос, опасность, всепоглощающий стыд и тот неистовый, запретный магнит, что тянул её к пропасти, к Марку.
Она не знала, что страшнее: откровенная ярость и опасность Марка или эта всепрощающая, всевидящая доброта Андрея, перед которой её вина вырастала до размеров чёрной дыры, грозящей поглотить их обоих.
---
Провожая её до выхода, он снова коснулся её плеча — лёгко, как перо, но место прикосновения будто заныло.
—Помни, что бы ни случилось, моя дверь для тебя открыта всегда. День и ночь. Ты не одна. И… — он сделал едва заметную паузу, — если этот твой «босс» снова позволит себе лишнее… просто дай мне знать. Мы с ним поговорим на понятном ему языке.
Он улыбнулся. Улыбка была тёплой. Но в уголках глаз что-то дрогнуло — тень мысли, которая не должна была стать словом.
— Спасибо, — она снова попыталась улыбнуться, и на этот раз получилось чуть естественнее, но в глазах оставалась пустота, выжженная земля. — Мне пора… собираться. Сегодня, видимо, будет долгая ночь.
Она вышла в прохладный, пустынный университетский коридор, оставив его одного в тишине кабинета, пропитанного запахом их общего, такого ясного будущего, которое вдруг стало зыбким, как туман за окном.
Андрей не вернулся к столу. Он долго стоял у окна, глядя в серую пелену, но не видя её. Его лицо, обычно такое открытое и доброжелательное, было абсолютно спокойным и непроницаемым. Тревога, боль, ревность — всё это переплавилось внутри в холодную, тяжёлую, как свинец, уверенность. Его пальцы медленно барабанили по деревянному подоконнику, выстукивая чёткий, неспешный ритм. Ритм анализа. Ритм принятия решений.
Она лгала. Не полностью, но лгала. Это был не просто стресс. Это был страх. И страх этот был персонифицирован. В её вздрагивании, в отпрянивании от его поцелуя, в пустоте глаз читалась история, в которой появился третий. Кто этот человек, который смеет вызывать в её голосе такую дрожь? Кто звонит ночью и приказывает? Кто заставил её, его Таю, смотреть сквозь него, Андрея, как сквозь стекло?