В Марке что-то лопнуло. С сухим, внутренним хрустом. Алкоголь, вместо того чтобы унять, лишь раздул пламя. Его рука сжала бокал так, что тонкое стекло затрещало.
И когда оркестр заиграл медленную, томную мелодию, и пары начали сливаться в танце, его терпение лопнуло.
Он пересёк зал быстрыми, решительными шагами. Не спрашивая, взял её за запястье. Хватка была стальной.
— Танец. Приказ, — бросил он сквозь зубы, и в его глазах было столько первобытной власти, что она, на мгновение онемев, позволила себя увести.
Они оказались в центре паркета. Он притянул её к себе так резко, что её грудь врезалась в его грудную клетку, мягкие округлости примялись под жёсткими мышцами. Его рука легла на её обнажённую спину, пальцы впились в кожу у самого основания позвоночника, где начинался изгиб поясницы. Она вскрикнула – тихо, только для него. От его прикосновения по всему её телу пробежали быстрые, жгучие молнии, прямо к ядру, которое уже налилось жаром.
Они были так близко, что она чувствовала каждый мускул его тела, каждый вдох. Его запах – виски, дорогой парфюм и чистая, мужская агрессия – опьянял сильнее любого алкоголя. Его ноги, длинные и сильные, двигались в такт музыке, направляя её, заставляя следовать, подчиняя её ритму. Она чувствовала всю длину его тела, прижатого к ней: твёрдый живот, мощные бёдра.
Он наклонился, и его губы коснулись её уха, обжигая кожу горячим шёпотом:
— Думаешь, я жалею о вчерашнем, Лебедева? — его голос был хриплым, как скрежет наждака по коже. — Нет, сучка. Я с того момента только об этом и думаю. Каждую секунду. Как ты ахнула. Как твоя грудь заполнила мою ладонь, тяжёлая и упругая. Как твой сосок затвердел у меня под пальцами, будто ждал только этого. Я хочу повторить. С начала. И до самого конца. Чтобы не просто трогать, а зажать твои сиськи вместе, покрыть их влажными поцелуями, а потом вцепиться зубами в эту сочную мякоть.
Она вздрогнула, пытаясь отстраниться, но его рука на спине была как тиски, а другая рука легла на её талию, прижимая её ещё сильнее к своей выпуклости в паху.
— За слова грубые – извини. Хотя... хрен там. А за то, как ты ахнула, когда я твою сиську в ладонь взял… За это не извинюсь никогда. Она того стоила. Стоила и моей разбитой губы, и твоей пощёчины. Эти соски, блядь… — он прижал её ещё сильнее, и она почувствовала его мощную, твёрдую эрекцию, упирающуюся ей в низ живота, в самую мягкую, уязвимую часть. — Я их до сих пор рукой чувствую. Твёрдые. Сочные. Для моих губ созданные. Я хочу их засунуть себе в рот и сосать, пока ты не взвоёшь.
Её щёки вспыхнули ярким, позорным румянцем. Внутри всё сжалось и тут же распустилось горячей, влажной волной. Клитор, скрытый гладкой кожей, заныл, требуя внимания.
— Признайся, — он прошептал уже прямо в её губы, его дыхание смешалось с её, пахло дымом и мятой. — Ты тоже вся горишь. Я это вижу. Чувствую, как ты о меня трёшься, как твои бёдра ищут моего толчка. Хочешь снова? Но на этот раз… чтобы я тебя на этот стол бросил, платье к чёртям порвал и трахнул так, чтобы все эти уёбки вокруг видели, чья ты? Чтобы я входил в тебя сзади, держа за эту тонкую шейку, а ты бы сжимала меня внутри, горячая и тесная, как грех… Чтобы ты кричала мое имя, а не этого… Андрюшу?
Имя, брошенное как плевок, вогнало в неё ледяную иглу. Она рванулась, вырвала руку и, не глядя на него, почти побежала прочь, спотыкаясь на шпильках, чувствуя, как подол платья цепляется за её дрожащие ноги.
Он остался стоять, и на его губах играла ухмылка – дикая, торжествующая и безумная. Но внутри всё кричало от ярости и неутолённого желания, от зрелища её убегающей спины, каждой мышцы которой играла под тонкой тканью.
Он выждал ровно столько, чтобы не выглядеть слишком очевидным. Виски ударило в голову, затуманивая рассудок, но обостряя инстинкты. Он нашёл её в полумраке служебного коридора, ведущего к кухне.
— Лебедева! — его голос грохнул, как выстрел. — Я не отпускал!
Он настиг её, перегородив путь. Его глаза горели в темноте, как у волка.
— Стой! Куда, спрашивается? Для кого ты эту поебень на себя натянула, а? Для этих клоунов в зале? — Его взгляд скользнул вниз, задержавшись на глубоком декольте, где грудь высоко поднималась с каждым её прерывистым вдохом. Он цинично, откровенно похабно ухмыльнулся. — У меня, гляди, от одного твоего вида хуй бетоном залило. Стоит колом, готов взорваться. Не поможешь, дорогая? Разрядишь обстановку?
Она попыталась пройти мимо, отвращение и страх сковали горло.
— Поезжайте домой, Марк Анатольевич. Вы пьяны. И я поеду. Домой.