— Тебя там кто ждёт? — его голос стал тише, опаснее. — Этот… Андрюша?
Она замерла. Потом, собрав всю волю, выпрямилась.
— Да. Я еду к своему жениху.
Тишина повисла густая, как смог. Потом он тихо, с ледяной ядовитой протяжностью, выдохнул:
— К милому и заботливому Андрююююше?
У неё похолодела кровь. «Откуда?!»
— Я всё знаю, Лебедева, — прошипел он, наклоняясь так близко, что она почувствовала жар его тела, исходящий от него, как от печки. — Знаю про твоего мальчика. И про это дешёвое колечко на твоём пальчике, которым ты меня царапнула. Он тебе его всучил? С предложением и всей этой сопливой романтикой? Целует в щёчку перед сном, гладит по головке?
— Да! От него! — выкрикнула она отчаянно, защищая последний оплот своей старой жизни. — И у нас скоро свадьба! 11 октября! Придёте? Ммм...???
Наступила тишина. А потом его лицо исказила гримаса такой первобытной, неконтролируемой ярости, что ей стало физически страшно. Все его черты заострились, глаза стали совершенно безумными.
— ЧТО?! — его рёв оглушил её, эхом отразившись по коридору. — КАКАЯ, НАХУЙ, СВАДЬБА?!
— Сучка! — сорвалось у него, низко и хрипло, как рык раненого зверя.
И в следующий миг он схватил её. Не за руку – за плечи. Развернул и втолкнул в первую же открытую дверь – в тёмную, пахнущую моющими средствами и старой шваброй подсобку. Дверь захлопнулась с глухим стуком, погрузив их в почти полный мрак, нарушаемый лишь узкой полосой света из-под порога.
Её крик был мгновенно заглушён его телом, прижавшим её к холодной, шершавой стене. Она вырывалась, но его руки были стальными обручами. Одной ладонью он рванул бретельки платья вниз, освобождая грудь, а следом, другой заломил ей обе руки над головой, прижав к бетону. Ткань соскользнула, и прохладный, спёртый воздух коснулся обнажённой кожи, и она ахнула – от ужаса, от стыда, от невероятного, дикого возбуждения, от которого сосок тут же затвердел, выставившись напоказ в полосе света.
— Кричи, Лебедева, — его голос был хриплым шёпотом прямо в ухо, губы касались мочки. — Здесь тебя никто не услышит. Только я. И я хочу слышать каждый твой звук.
Он смотрел на её обнажённую грудь, освещённую узкой полосой света. Её кожа казалась фарфоровой, а круги вокруг сосков были тёмно-розовыми, набухшими. Его дыхание стало прерывистым, тяжёлым.
— Бляяяядь… — вырвалось у него, больше похожее на стон восхищения и боли. — Какие же они у тебя… Идеальные. Налитые. Мои.
Он опустил голову и прильнул губами к её ключице. Поцелуй был горячим, влажным, жадным. Он оставил влажный след, затем его губы сползли ниже, к округлости груди, обхватили сосок. Сначала нежно, почти робко, просто касаясь. Потом – с силой, с яростью, с таким сосательным движением, что по её спине пробежали судороги удовольствия, смешанного с отвращением к самой себе. Он втягивал его в рот, играл кончиком языка с этой твёрдой, чувствительной точкой, заставляя её выгибаться и стонать. Он перешёл ко второму соску, лаская первый мокрыми от слюны пальцами, крутя и слегка зажимая его.
Его свободная рука рванула вверх подол платья, скользнула по её бедру, и его пальцы, горячие и требовательные, нырнули между её ног. Он нащупал то, что искал – горячую, абсолютно гладкую, уже набухшую и промокшую плоть. Не было ни кружева, ни преграды. Только бархатистая кожа и под ней – пышные, сочные, готовые губы, уже скользкие от её соков.
Он зарычал. Глухо, по-звериному, от этого открытия.
— Я… я сейчас кончу, блядь, просто от прикосновения… от того, что ты тут… голая… мокрая… для меня…
Его ладонь легла на лоно, заливая её низ огнём. Он прижал её всей площадью руки, чувствуя, как вся её интимная область горячая и пульсирующая. Она зажмурилась, пытаясь отстраниться, но её тело предательски выгнулось навстречу, бёдра сами искали давление его руки. Он нащупал горячий, набухший бугорок клитора, скрытый под складками, и сжал его через нежную кожу — нежно, почти исследующе, а затем начал тереть прямо по нему кругами.
— Вот же он… вся тут, — прошептал он, и его палец начал описывать медленные, развратные круги вокруг самой чувствительной точки, иногда нажимая, иногда лишь скользя. — Дрожишь, как в лихорадке. Вся сжалась… Боже, какая же ты… мокрая… — он провёл пальцем ниже, собрал обильную влагу с её губ и снова нанёс её на клитор, делая движения скользящими, громкими в тишине комнаты.
Он не стал вводить пальцы внутрь. Вместо этого он сосредоточился на игре с её клитором, то усиливая нажим, то ослабляя, то быстро-быстро вибрируя подушечкой пальца. Каждое прикосновение отзывалось в ней взрывом потаённого, запретного удовольствия, от которого темнело в глазах и подкашивались ноги. Она металась в его хватке, её дыхание превратилось в прерывистые всхлипы, а бёдра начинали непроизвольно двигаться в такт его движениям, подставляя себя под его руку. Её руки он давно уже отпустил, они впились в его плечи, уже сами добровольно принимая участие во всём этом разврате.