— Видишь? Тебе не надо внутрь, — хрипел он, прижимаясь всем телом и чувствуя, как её тело трепещет, как её живот вздрагивает. — Ты и так вся на краю от того, что я просто здесь трогаю. Стонешь, как шлюха от меня, для меня. Сейчас кончишь, просто от того, как я с твоим клитором играюсь, с этой твоей маленькой, твёрдой пуговкой. Признавайся, такого с твоим Андрюшей не было? Он даже не знает, где у тебя эта кнопка, да? Не знает, как её нажать, чтобы ты взвыла?
Внезапно, одной рукой всё ещё прижимая её к стене, другой он схватил её свободную кисть. Сильно, почти грубо, притянул её к себе и прижал её ладонь к своему члену через ткань брюк. Под тонкой шерстью костюмной ткани она ощутила огромную, каменную твердь, чётко очерченный, пульсирующий бугор, который, казалось, рвался наружу. Он был огромным, горячим, и это пугающе реальное доказательство его желания заставило её замереть.
— Чувствуешь? — прохрипел он, водя её ладонью по всей длине своего члена, от основания до твёрдой головки, упирающейся в ткань. — Что ты со мной делаешь. Бляяяя… как же я хочу кончить в тебя… Хочу вытащить его и сунуть тебе в руку, чтобы ты сжала, почувствовала, насколько он для тебя готов. Хочу, чтобы ты провела по нему, почувствовала каждую вену… Потом развела эти мокрые ножки и приняла его в себя… до самого конца. Вот что ты со мной делаешь, сучка. Сводишь с ума.
Он водил её рукой по себе, его бедра слегка двигались, имитируя фрикции, его дыхание стало совсем срывистым. Это было невероятно интимно и похабно одновременно – держать её руку на своём члене, заставляя её ощущать его размер и напряжение, в то время как его пальцы доводили её почти до оргазма.
И в этот момент, на пике этого безумия, когда её сознание уже растворялось в море ощущений, её разум на секунду прояснился. Ужас перед тем, что происходит, перед тем, КТО она сейчас – женщина, которую почти насилуют в подсобке, и которая при этом на грани оргазма от чужой руки, – пересилил всё.
Она оттолкнула его изо всех сил. Ей удалось вырваться, отпрыгнуть к двери, но он был быстрее. Он снова поймал её, но теперь не прижал к стене. Он схватил её за плечи и развернул лицом к себе.
И тут с ним случилось что-то странное.
Ярость в его глазах вдруг смешалась с чем-то другим. С мукой. С растерянностью. С тем самым ужасом, который был и у неё. Его руки, только что такие грубые, поднялись и очень бережно, почти трепетно, обхватили её лицо. Большие ладони, шершавые и горячие, прикоснулись к её щекам так нежно, будто он держал фарфоровую куклу, которая вот-вот рассыплется.
Он смотрел на неё. В его серых глазах бушевала целая буря: остатки ярости, дикое, неутолённое желание, боль, стыд, и… нежность. Такая незащищённая нежность, что у неё перехватило дыхание.
Он провёл большими пальцами по её скулам, смахивая несуществующие слёзы. Его взгляд упал на её губы — слегка приоткрытые от прерывистого дыхания, сияющие естественной влагой, нетронутые и пугающе притягательные в этой полутьме.
И он наклонился.
Это не было нападением. Это было падением. Его губы коснулись её губ с такой осторожностью, с такой вопросительной робостью, что она замерла, поражённая. Это был первый поцелуй. Между ними. Настоящий. Не грубый захват, а просьба. Дрожь пробежала по его рукам, всё ещё державшим её лицо.
Она не ответила. Не могла. Её разум кричал, но тело застыло, парализованное неожиданностью этой внезапной, страшной нежности.
Тогда он повторил. Снова. Чуть сильнее. Его губы были тёплыми, мягкими, и они чуть сдвинулись, пытаясь поймать её отклик. И она… дрогнула. Её собственные губы, против воли, ответили лёгким, едва заметным движением. Это было как вспышка в темноте.
Он вздохнул прямо в её рот — облегчённо, жадно — и углубил поцелуй. Теперь это уже не было вопросом. Это стало утверждением. Его язык коснулся линии её губ, прося, умоляя впустить. И она, потерянная, сбитая с толку этой сменой ярости на что-то бесконечно более опасное, разомкнула губы в тихом, сдавленном вздохе.
Поцелуй вспыхнул. Из робкого прикосновения он превратился в жгучую исповедь, в молчаливый крик. Он не был грубым. Он был глубоким, отчаянным, полным всей той боли и ярости, что клокотали в них обоих, но теперь направленными друг на друга не как оружие, а как единственное спасение. Он рычал низко в горле, впиваясь в её губы, в её первый вкус – сладкий, с горчинкой вина и её собственной уникальной сущностью. А она, оглушённая, отвечала – сначала неумело, потом с той же дикой отчаянностью, цепляясь за него, как за якорь в этом море безумия. Их языки встретились, скользнули друг по другу, исследуя, завоевывая. Он вкусил её, а она – его, смесь виски, мужской агрессии и чего-то глубоко личного, что было только Марком.