Это был их первый поцелуй. И он сжёг все границы, все претензии на ненависть, одним махом превратив всё в нечто неизмеримо более сложное и пугающее. Они стояли, слившись в темноте, и время остановилось. Существовало только это – жар сплетённых губ, солёный привкус её возможных слёз, смешанный с виски, бешеный стук двух сердец в унисон, его руки, перешедшие с её лица на затылок, впиваясь в волосы пучка, и её руки, которые, не ведая как, обхватили его шею, вцепившись в воротник рубашки.
Он оторвался резко, с надрывом, как будто отдирая себя от магнита. Прижал свой лоб к её лбу. Оба дышали так, словно пробежали марафон, их груди вздымались, соприкасаясь. В тишине слышалось только их прерывистое дыхание и далёкий гул музыки из зала.
И тогда он прошептал. Глухо, с надрывом, с такой вселенской ненавистью к себе, к ней, к этой ситуации, что её сердце сжалось в ледяной комок.
— Ненавижу…
Она не поняла – кого. Но в этот миг это было неважно. Она собрала последние крохи воли, оттолкнула его и вырвалась наружу, распахнув дверь, выбежав в свет коридора, оставив его в темноте с его ненавистью и их первым поцелуем.
Она бежала. По тёмным улицам, не разбирая пути. Шпильки ломались о стыки плитки, платье цеплялось за сучья декоративных кустов, слёзы душили, смешиваясь с тушью. Внутри был хаос из стыда, ярости, отчаяния и того жгучего, позорного отклика, который ещё долго будет жечь её изнутри, напоминая о влажных кругах на её груди и о пульсирующем, неудовлетворённом желании между ног. Она ненавидела его. Проклинала. Но губы ещё помнили вкус его поцелуя, шершавый язык и нежность, которая была страшнее любой грубости. А тело – прикосновение его рук, его пальцев на её самом сокровенном месте, и твёрдый контур его члена под её ладонью.
Она поймала такси, ввалилась на сиденье и только там, в темноте салона, позволила себе разрыдаться – тихо, безутешно, трясясь всем телом от пережитого потрясения.
И тогда в сумочке завибрировал телефон. Одно сообщение. Без эмоций. Без вопросов. Приговор.
«Завтра. 08:00. На рабочем месте. Жду. Марк Анатольевич.»
Она откинула голову на подголовник, закрыла глаза и прошептала в темноту одно-единственное слово, в котором было всё – и страх, и ненависть, и странное, непонятное предвкушение, и остаточное пламя того поцелуя.
— Чёрт…
И где-то далеко, в своём пустом пентхаусе, Марк Орлов стоял у панорамного окна, сжимая в руке пустой стакан, и смотрел на городские огни, не видя их. Его губы всё ещё горели от её прикосновения, в паху ныло неудовлетворённое напряжение, а в ушах стоял эхо её прерывистого дыхания. Он поднёс пальцы к собственным губам, как бы проверяя реальность произошедшего. Внутри него бушевала та же буря – ярость на свою слабость, животный голод по ней, шок от своей же нежности и всепоглощающий стыд. И те же два слова, жёсткие и беспощадные, бились в его висках, как набат, предрекая гибель.
Я пропал.
Глава 10. ТИШИНА ПЕРЕД ВЗРЫВОМ
Тая: Осколки себя
Дверь её квартиры захлопнулась с тихим, окончательным щелчком. Не грохотом — она уже не имела права на громкие звуки. Она прислонилась спиной к дереву, позволив телу медленно сползти на пол в прихожей. Темнота. Тишина. Только бешеный стук сердца, отдававшийся в ушах оглушительной какофонией, и предательское тепло между ног, которое не желало угасать.
Слёз не было. Их место заняло нечто иное — странное, пустое, пронизывающее холодом. Не стыд. Не унижение. Даже не ярость, которая ещё недавно кипела в жилах. Марк раздел её. Не просто платье — пласты защиты, самоуважения, иллюзий. Видел. Трогал. Его губы жгли кожу, а пальцы… Боже, его пальцы. Они знали тайные тропинки её тела, о которых она сама не подозревала. Её тело отозвалось на них с такой первобытной, всесокрушающей силой, что от одной мысли о том мгновении у неё перехватило дыхание, а низ живота снова сжался жгучим спазмом незавершённого желания. Она знала теорию. Читала про женскую физиологию, оргазмы, влечение. Это не было для неё тёмным лесом.
Смущало её не это.
Её ужасала глубина отклика. Тот факт, что ненавистный тиран, человек, который пытался её сломать, стал для её плоти… единственным божеством. Единственным ключом, способным открыть потаённые двери её собственного тела, которые она сама считала заколоченными. С Андреем… С Андреем она была осторожна, чиста, правильна. Его поцелуи были тёплыми, нежными, правильными. И они не вызывали в ней ровным счётом ничего. Ни искры. Ни дрожи. Ни этого тёмного, сладкого ужаса внизу живота, который заставлял бёдра непроизвольно сжиматься. Андрей ласкал её, как хрустальную вазу — боясь разбить. Марк брал её, как дикую лошадь — чтобы оседлать, подчинить, заставить ржать от восторга.