И вот сейчас, сидя на холодном полу, она понимала самое страшное: в тот момент, когда пальцы Марка довели её до самого края, до той белой вспышки за веком, о мысли об Андрее не было. Не было даже тени. Только белый шум наслаждения и его серые глаза, впивающиеся в неё в полутьме, будто видевшие самую её суть, всё её грязное, постыдное возбуждение. Он видел, как она предавала себя. И наслаждался этим.
«За что?» — беззвучно прошептали её губы. За что ей этот стыд? Этот разлом внутри, который теперь, казалось, никогда не срастётся? Она была расколота надвое: одна часть — праведная невеста, планирующая свадьбу; другая — потаённая шлюха, жаждущая грубых рук своего мучителя.
Она поднялась, движением автомата прошла в спальню, оставляя за собой след из сброшенных с порога туфель. Перед зеркалом во весь рост остановилась. Медленно, будто раздевая незнакомку, сбросила с себя испорченное платье, чулки, всё. Ткань, пахнущая им, виски и её собственным возбуждением, легла кольцом вокруг её ног. Встала нагая перед своим отражением.
Лунный свет из окна лостился на кожу серебристыми дорожками, выделяя места, которых он касался. Ключицы, где его губы оставили невидимые, но жгучие метки — она провела пальцами, и кожа вспыхнула, помня. Грудь, всё ещё полная, высокая, соски — тёмно-розовые, будто вспоминающие прикосновение его пальцев, губ, языка. Они стояли твёрдыми горошинами, предательски выдавая её. Линия талии, которую он обхватывал, будто желая переломить. Бёдра, которые сами просились раздвинуться под его натиском.
Она смотрела на своё «бесстыжее», как он сказал, тело и не видела бесстыдства. Она видела… пробуждение. Дикое, опасное, неукротимое. Тело, которое жило своей собственной жизнью, вопреки всем её принципам и планам. Тело, которое выбрало его.
И она, к своему ужасу, понимала, что хочет его. Хочет продолжения. Хочет той боли и того наслаждения, которые он обещал своим жестом, своим взглядом, своей грубой силой. Хочет, чтобы он закончил то, что начал. Чтобы те пальцы, что играли на поверхности, вошли внутрь, заполнили её, разорвали на части и собрали заново — уже другой. Это признание, вырвавшееся из самых тёмных глубин её существа, заставило её содрогнуться и схватиться за край комода.
«Нет».
Она сказала это вслух. Твёрдо. Чётко. Сквозь стиснутые зубы.
Марк хотел её сломать. Он говорил это. «Попользоваться и выкинуть». Он видел в ней игрушку, жертву, грязь. И она не позволит этому случиться. Она не позволит ему превратить её в ту самую слабую, сломленную женщину, которой он, должно быть, желает её видеть. Она не станет ещё одним трофеем в его коллекции разбитых душ.
Папина мантра, высеченная в памяти годами его молчаливой, упорной борьбы за место под солнцем, всплыла, как спасательный круг в этом море стыда и хаоса: «Бей первой, доченька. В этой жизни либо ты, либо тебя. Не жди удара. Наноси его сама, чётко, в самую уязвимую точку. И тогда у тебя будет шанс».
Да. Именно так будет называться эта новая, тёмная глава её жизни. «Бей первой». И этот принцип будет её щитом и мечом. Единственным оружием против человека, у которого, казалось, было всё: власть, деньги, физическая сила.
— Бей первой, — повторила она шёпотом, глядя в глаза своему отражению — глазам, в которых ещё плавала влага от пережитого потрясения, но уже зажигалась новая, холодная искра. — Не жди, пока он окончательно сломает тебя. Не жди, пока эта... эта животная тяга не засосёт тебя с головой. Нанеси удар. Контрольный. Тот, после которого он отступит. Или, по крайней мере, будет знать, что ты — не жертва.
План оформился в голове с ледяной, почти пугающей ясностью. Завтра. Утром. В его офисе. Она придёт раньше всех, как он и приказал. Но не для того, чтобы покорно ждать следующего унижения. Она придёт, чтобы всё прекратить. Спокойно. Холодно. Без истерик, без слёз, без той ненависти, которую он, кажется, так любил видеть в её глазах. С достоинством. Как равная. Или, по крайней мере, как человек, требующий уважения.
Она мысленно репетировала слова, подбирая каждое, как оружие:
«Марк Анатольевич. Нам необходимо всё прекратить. То, что происходит — ошибка. Я выхожу замуж через две недели. У меня есть жизнь, человек, который меня любит, будущее, которым я дорожу. Вы — мой работодатель. Я — ваш сотрудник. Дайте мне возможность спокойно отработать оговорённый год, чтобы не платить неустойку. Или отпустите меня. Просто так. Без условий, без игр. Стройте свою империю дальше. Найдите себе… женщину своего круга. Красивую, холодную, выдержанную в стали и стекле, такую же, как вы. Играйте в свои игры с кем-то ещё. Я — не ваша жертва. Не ваша игрушка. И не буду ей. Никогда.»