Егор и Димон пришли почти одновременно, ворвавшись в подвал с морозным воздухом. Димка — настоящая гора в мятом чёрном худи и трениках, с лицом, на котором шрамы были такой же частью мимики, как и губы. В одной руке он держал огромный, полупустой пакет попкорна. Егор — уже бодрый, но без обычной хитрой улыбки, в тёмном пуловере и джинсах, с умными, всё понимающими глазами.
— Ну что, сука беспробудная, психически нестабильная, — Димон громыхнул дверью, громко чавкая попкорн. — Время-то какое, а? Я тут с одной фитоняшкой классную прелюдию закрутил, обещал ей показать «кузницу», где кую своё железное тело, а ты, блядь, как чёрт из табакерки! Она теперь думает, что у меня или импотенция началась, или я в секту какую попал! Спасибо, дружок, за романтический вечер!
— Заткнись, блядь, Димка, — Марк буркнул, уже стоя у бара и наливая в гранёный стакан «Лафит» (который Димон использовал как обычный бурбон, к ужасу всех знатоков) почти до краёв. Руки у него дрожали, и виски расплёскивалось.
— Опа-опа, — протянул Егор, устраиваясь на потрёпанном табурете и закуривая. — Смотрю, сценарий классический до тошноты: ночной звонок паникёра, срочный сбор войск в этом позорном подвале, лицо как у покойника, который ещё и бухой. Что, опять твоя стажёрка-ниндзя, мозги тебе окончательно вынесла на разморозку? Или ты наконец-то признался себе, что у тебя на неё стоит, как у пацана-подростка на первую «Плейбой» из-под прилавка?
— Егор, я тебя нахуй с твоей дешёвой психологией отправлю, — Марк выпил виски залпом, морщась от непривычной горечи и дороговизны. — Мне сейчас не до твоих умных, блядь, шуток.
— А мы тут, заметь, не для шуток собрались, — Димон громко хрустнул попкорном, усаживаясь на силовую раму, которая заскрипела под его весом. — Мы тут для того, чтобы ты выложил, что у тебя в жопе заноза сидит размером с башню «Лахта-центр». И судя по твоему виду покойника с предсмертной агонией, заноза — метр семьдесят, в чёрном платье, с глазами как у затравленной кошки и с сиськами, которые тебе уже третий день подряд снятся в формате HD. Хочешь попкорн? Без масла, не испортишь фигуру. — Он протянул пакет.
— Ты… откуда?.. — Марк уставился на него, стакан замер на полпути ко рту.
— Братан, — Димон снова чавкнул, с аппетитом жуя. — Ты нам давеча, когда мы в клубе бухали, сорок пять минут кряду про её «космические, блядь, соски, которые, кажется, светятся в темноте» талдычил. Я их уже наизусть выучил, могу в экстренном случае рассказать вместо «Отче наш». Так что давай, не тяни резину: она тебе сегодня что, предложение руки и сердца сделала между делом? Или просто трахнула в служебном лифте и вышла на этаж раньше, оставив тебя с недодырканным членом и чувством глубокой неполноценности?
Егор фыркнул, выпуская кольцо дыма.
— В служебном лифте — это слишком банально даже для нашего вырвавшегося в тигры Марка. Нет, тут явно что-то эпичнее. Скорее, прижал к стеклянной стене в холле на глазах у всего креативного отдела и выеб, как последнюю уличную шлюху, чтобы доказать свою власть. А теперь мучается, потому что кончил быстрее, чем она успела испугаться, и теперь комплекс неполноценности съедает его изнутри, как червь.
— ЗАТКНИТЕСЬ! ОБА! ЁБАНЫЕ В РОТ КЛОУНЫ! — рёв Марка оглушительно грохнул в каменном подвале, заставив задрожать даже стёкла на полках с медалями. Он швырнул стакан об стену с такой силой, что хрусталь разлетелся с диким, яростным звоном, рассыпавшись алмазной пылью. — Вы думаете, это шутки?! Вы думаете, мне, блядь, СМЕШНО?! Вы думаете, я ночью вас сюда, в эту вонючую дыру, позвал, чтобы послушать ваш ёбаный стендап?!
Он тяжело дышал, грудью ловя воздух, а по его лицу, такому обычно непроницаемому и холодному, ползла настоящая, неконтролируемая мука — гримаса боли, ярости и такого отчаяния, что даже Димон перестал жевать.
— Я… блядь… я БОЮСЬ себя, пацаны! Понимаете, блядь?! Я, Марк Орлов, который пол страны в труху может стереть одним звонком, который ломает судьбы, как спички, — я сижу тут и трясусь, как последняя пизда, у которой отняли последние потрёпанные трусы! Я не узнаю себя в зеркале! Я стал каким-то… дергающимся, нервным уродом!
Он схватился за голову, пальцы впились в волосы, будто пытаясь вырвать из черепа навязчивые мысли.
— Сегодня… этот гребаный вечер… он меня, сука, наизнанку вывернул! До самого нутра! Эта… эта Лебедева! Она… — его голос сорвался на хриплый, грязный, прерывистый шёпот, полный одновременно животного отвращения и такого же животного восторга. — Она кончала у меня на руках, блядь! Кончала, сука! Настоящей, дикой кончой! От моих пальцев! От моих поцелуев! Она тряслась, как в лихорадке, вся мокрая, горячая, а в глазах… в её глазах был не только страх и ненависть! Было… наслаждение, пацаны! Грязное, порочное, первобытное! Такое, от которого слюнки текут и член в камень превращается! И я… я смотрел на это и понимал, что хочу не останавливаться! Хочу залезть в неё так глубоко, чтобы она забыла, как её зовут! Чтобы орала моё имя, а не этого… этого мокрого, тряпичного уёбка Андрюшеньку!