Димон перестал жевать, опустив пакет. Егор медленно, очень медленно затушил сигарету в пепельнице, сделанной из старой гири.
— И самое поганое, самое позорное, — Марк продолжал, и голос его стал ещё тише, ещё более опасным, будто шипением змеи перед ударом, — у меня, блядь, хуй не встаёт. Вообще. Ни на кого. Только на неё. Только на одну её, блядь! Я позавчера пытался… ну, с той рыжей чешской моделью, помните, которую мы на том аукционе встретили? Сука, у неё сиськи силиконовые, как два спелых арбуза, и рот, который, кажется, может засосать тебя прямо в преисподнюю. И что? Ни-че-го! Член как тряпка, как ссыхающийся, жалкий червяк! А стоит мне только подумать о том, как эта Лебедева ахнула, когда я её грудь сжал, как у меня тут же всё, блядь, в каменную колонну превращается! Она мне мозги набекрень свела, пацаны! Она меня кастрировала для всех остальных женщин, сука! Я на других баб смотреть не могу! Они все кажутся какими-то… картонными, неживыми!
Он задышал чаще, глаза горели лихорадочным, нездоровым блеском.
— А теперь представьте... представьте себе эту картину, блядь. Этот уёбищный, пресный Андрюшенька. Этот безопасный червь в офисном галстуке. Он, блядь, смеет её трогать. Этими своими мягкими, нежными ручками. Он смеет залезать на неё. В неё. И она... она, наверное, закрывает глаза и терпит. Лежит под ним, как бревно, думая о списке покупок на свадьбу. А может... может, и не терпит. Может, она и с ним кончает. Маленьким, тихим, правильным оргазмом. И тогда... тогда она, наверное, шепчет его имя. Его, блядь, имя, когда её тело бьётся в этом жалком подобии экстаза. И знаете, что со мной происходит, когда я это представляю? Меня, сука, разрывает изнутри! Как будто гранату в желудке взорвали! Я вижу красное! Я готов убивать, ломать, жечь! Она не смеет! Не смеет ни с кем, блядь! Никто не имеет права прикасаться к ней! Никто! Она МОЯ! Понимаете, блядь?! МОЯ! Тело её — моё. Её вздохи, её стоны — мои. Её оргазм — мой, выкованный моими руками! И я не позволю этому ничтожеству, этому выбросу общества, даже думать о том, чтобы положить на неё свою грязную, предательскую лапу!
Он вскочил, снова начал метаться по подвалу, как раненый зверь в клетке.
— Я её ненавижу! Ненавижу всеми фибрами души, блядь! Это тварь! Дерзкая, наглая, самодовольная, правильная сучка! Я клялся себе после той… после той шлюхи! Что ни одна баба больше не залезет ко мне под кожу! Не заставит чувствовать эту… эту ёбучую уязвимость! А эта… эта влезла не под кожу! Она, блядь, прорастает! Сквозь рёбра, сквозь мышцы, прямо в мозги! В самое, мать её, сердце, которое я лет пятнадцать назад заморозил и похоронил! Я просыпаюсь и первая мысль — о ней! Я вижу её лицо в каждой блядской отчётности, в цифрах на экране! Она стала моей навязчивой идеей, моей болезнью, моим личным проклятьем! Я НЕ ХОЧУ ЭТОГО! Я НЕ МОГУ ЭТОГО ХОТЕТЬ! ОНИ ВСЕ… ОНИ ВСЕ, БЛЯДЬ, ОДИНАКОВЫЕ! Сначала дают надежду, потом берут душу! Сначала целуют, а потом плюют в самое нутро! Рано или поздно — нож в спину! Боль! Пустота! И я остаюсь один, с моими миллиардами и моей сквозной, кровоточащей язвой в грудной клетке вместо сердца!
Он выпалил это одним духом, срывающимся на крик, и последние слова прозвучали с такой первобытной, неприкрытой болью, что даже Димон, привыкший ко всему, почувствовал холодок по спине. Егор закрыл глаза на секунду.
Наступила тишина. Не та, что была раньше. Густая, тяжёлая, звенящая, как похоронный саван. Слышно было только тяжёлое дыхание Марка и далёкий гул ночного города сверху.
— Брат, — наконец сказал Димон, и в его голосе не было ни капли привычного панибратства или шутовства. Была суровая, солдатская прямотa. — Ты… ты серьёзно. Ты в неё… влип. По самые, блядь, маковки. В свою же запланированную жертву. И теперь не знаешь, что с этим делать.
— Я НЕ ВЛИП! — Марк рванулся вперёд, его лицо исказила гримаса чистой, неконтролируемой ярости и отчаяния. — Я её уничтожу! Я растопчу, размажу по стенке! Она посмела… она посмела НЕ СЛОМАТЬСЯ! Она стоит, смотрит мне в глаза, и в них нет того рабского страха, который должен быть! В них вызов, блядь! Огонь! Она заставляет меня… ЧУВСТВОВАТЬ! Она показала мне, что я… что я не до конца ещё стал чудовищем! Что где-то там, на самом дне, ещё тлеет эта… эта ёбаная, жалкая искра человечности! И я её ненавижу за это! Ненавижу больше всего! Ненавижу себя за то, что она её раздула, как последний дурацкий костёр в ледяной пустыне!