Но её презентация… Чёрт её побери, она была гениальной. Не просто грамотной или проработанной. Она была живой. В ней бился пульс настоящего ума, острой, почти пугающей интуиции. Она видела связи там, где другие видели лишь цифры. Это бесило. Её уверенность, та, что шла не от наглости, а от глубинного знания, — бесило втройне. Но больше всего — она.
Эти глаза. Слишком большие, слишком синие, слишком… прозрачные. В них не было и тени паники, лишь сфокусированная, ледяная ярость и жгучее, оскорблённое недоумение. И её губы. Чуть приоткрытые от шока, когда он наносил удар за ударом. Они не дрожали — они были просто губами, полными, влажными, беззащитными. И в этот самый миг его разум, предав его с поистине идиотской изощрённостью, услужливо подкинул образ: он кусает её за нижнюю губу, чувствуя её сладкий, солёный вкус, а она в ответ не плачет, а… смотрит на него всё тем же вызовом, смешанным с чем-то ещё, чем-то тёмным и влажным…
— Хватит!
Рык сорвался с его губ, гулко отозвавшись в стерильной пустоте кабинета. Он подошёл к окну, прижал раскалённый лоб к ледяному, идеально прозрачному стеклу. Весь Петербург лежал у его ног — мокрая, сияющая огнями игрушка. Мир, которым он правил на расстоянии. Мир, в котором он был одинок по собственной воле. Потому что близость — это трещина в броне. Уязвимость — точка для смертельного удара. А доверие — самый дурацкий из смертных грехов.
Он не позволит. Ни за что. Не позволит этой девчонке с глазами морской бури и умом скальпеля приблизиться хоть на миллиметр к его границам. Не позволит себе даже на миг почувствовать это щемящее, опасное любопытство. Его закон — абсолютный контроль. Ледяная логика. Железная воля, согнутая в тисках его прошлого.
И уж точно, чёрт возьми, он не позволит себе её хотеть. Это было выше всех его сил. Выше всякого понимания.
Резким, почти яростным движением он схватил телефон, тяжёлый, холодный слиток титана. Набрал номер, не глядя. Голос, который прозвучал в трубку, был не человеческим — это был звук опускаемого гильотинного ножа. Чёткий, сухой, смертельный.
— Найди все контакты финалистки сегодняшнего форума. Таи Лебедевой. Отошли ей официальное предложение о стажировке в «Триаком». На условиях практиканта с испытательным сроком.
Пауза. Он закрыл глаза и снова увидел её: поднятый подбородок, сведённые брови, синие вспышки в глубине зрачков. Увидел, как эта новость ударит в неё, смешав гнев, недоверие и — да, он надеялся на это — крошечную, предательскую искру интереса.
— Да. Именно так. Сформулируй как ультиматум. Без обсуждений. Пусть с первого дня осознает, на чьей земле она теперь оказалась. Чьи правила здесь действуют.
Он бросил телефон на полированный чёрный оникс стола. Звук был резким, как выстрел. И тогда, без его разрешения, по его лицу поползла улыбка. Медленная, хищная, лишённая всякой теплоты. Это не был стратегический ход. Это была охота. Он выбрал дичь. Прекрасную, гордую, стремительную лань с яростью волчицы в глазах. Он решил её приручить. Заманить в золотую клетку своих возможностей. Играть с её амбициями, как кошка с мышью. Дразнить её страхом провала и опьянять запахом успеха. Сгибать, но не ломать — до тех пор, пока в её взгляде не погаснет огонь независимости и не появится то, что он хочет видеть: отражение своей собственной власти. А потом… Потом, когда она станет его творением, его трофеем, — отшвырнуть. Потому что он не оставляет возле себя ничего, что может претендовать на часть его души. Даже если эта душа давно представляет собой лишь холодные, безжизненные угли.
Игра началась. Она пахла озоном, дорогим парфюмом и свежей кровью. Она обещала быть восхитительно, изощрённо жестокой.
Опасной — для неё, без сомнений.
Но что заставляло холодную волну пробегать по его спине, так это тихий, настойчивый голос где-то в самой глубине, под всеми слоями цинизма: эта игра была смертельно опасной и для него самого. И в этом — её дьявольская прелесть.
Глава 3. КЛЕТКА ИЗ СТЕКЛА И СТАЛИ
Первый день в аду начинался не с огня и скрежета, а с немого, отраженного в хромированных поверхностях холода. Тая стояла перед ледяной громадой бизнес-центра, и питерское утро сентября било ей в лицо не солнечными лучами, а колючим, промозглым ветром, пахнущим речной сыростью и чужими амбициями. Высокий серый небоскрёб впивался в низкое небо, словно надменный палец, указывающий ей на место — внизу, у его подножия. Она поправила лацкан строгого пиджака, купленного на последние деньги в кредит (сейчас шов на плече жалобно потянул, напоминая об этой унизительной сделке), и сделала шаг внутрь. Двери поглотили ее беззвучно, как пасть.
Лифт мчался на двадцать девятый этаж с гулом, напоминающим взлёт истребителя. С каждым метром воздух становился разрежённее, дороже, а её решимость — тоньше и прозрачнее, как эта хрупкая надежда. В ушах стучало одно и то же, выбивая ритм на барабанных перепонках: «Не дрогнуть. Не показать страх. Он этого и ждёт. Ты не едешь на казнь. Ты идешь на войну. И первое оружие — взгляд. Взгляд, Тая, держи его ровно…» Но сердце глупо колотилось где-то в горле, сбивая дыхание.
Двери раздвинулись без единого щелчка, и её встретил не офис, а мир Марка Орлова. Манифест в стекле и стали.
Это был не просто холод. Это была сама суть пространства, вымороженная до абсолютного нуля. Стеклянные стены, обнажающие каждое движение, полированный бетон пола, отражающий тусклый свет свинцовых туч за окном, стальные перегородки — тонкие, как лезвия. Ни одного лишнего предмета, ни одного намёка на цвет, на жизнь. Стерильно, дорого, бездушно. Как операционная для безжалостной хирургии души. Или тюрьма высшей категории с видом на весь город, который теперь лежал у его ног.
И он. Центр, ось, черная дыра этой вселенной.
Он стоял спиной у панорамного окна, за которым клубились и рвались друг о друга свинцовые тучи. Силуэт — чёткий, резкий, будто вырезанный из тёмного гранита, непроницаемый. Руки, засунутые в карманы идеально сидящих брюк, были единственным намеком на некое подобие расслабленности, но и оно казалось обманчивым, продуманным.
Мысль Марка, была бесшумная и острая, как скальпель: «Опоздание. Двадцать семь секунд. Уже дисциплины ноль. Уже проигрыш. Идеализм в её глазах на форуме был таким… ярким. Таким раздражающим. Как вспышка дешёвой магниевой вспышки в темной комнате. Сейчас посмотрим, как быстро он выгорит, оставив только пепел сожаления.»
Он не обернулся. Просто произнёс, голосом, лишённым тембра, ровным и плоским, как линия горизонта над мертвым морем: