Но он остановился в полушаге. Его лицо оставалось каменной маской. Он даже слегка склонил голову набок, с видом учёного, рассматривающего любопытный, но бесполезный экспонат.
— Лебедева, — произнёс он с лёгкой, почти скучающей усмешкой, которая жгла сильнее крика. — Вы позволяете себе нагромождать фантазии. Вы для меня не представляете ровным счётом никакого интереса. Ни профессионального — вы рядовой стажёр, каких сотни. Ни, как вы столь пафосно выразились, «личного». Вы — один из множества винтиков в механизме. Не больше. — Он сделал паузу, наслаждаясь тем, как бледнеет её лицо, как тускнеет блеск в её глазах. — Сегодня в обед я улетаю в Москву на переговоры. Идите и работайте. Вас, кажется, именно для этого и нанимали? Или у вас есть ещё какие-то иллюзии, которые требуется развеять? — Он холодно, отстранённо посмотрел на неё, а затем, как о чём-то совершенно незначительном, повернулся спиной и направился к своему столу, давая понять, что аудиенция окончена. Это было хуже любого унижения. Это было полное стирание.
И тогда на её лице расцвела улыбка. Широкая, дерзкая, почти солнечная, полная безудержного, детского облегчения. Он не обозлился. Он не стал её останавливать. Он… отпустил. Значит, всё кончено. Значит, её монолог подействовал. Значит, её ждут покой, Андрей, нормальная жизнь. Её глаза сияли такой искренней, беззащитной радостью, что у Марка, стоявшего к ней спиной, сердце сжалось от дикой, животной боли.
— Хорошего полёта, Марк Анатольевич, — прозвучал её голос, ставший вдруг лёгким, почти звонким. — И… спасибо.
Она вышла. Дверь закрылась с тихим, окончательным щелчком.
Марк остался стоять посреди кабинета, спиной к двери. Его тело дрожало от сдерживаемого напряжения, будто по нему пропускали ток. Каждая мышца была напряжена до предела. Кулаки сжаты так, что острые ногти впились в ладони, оставляя глубокие, кровавые полумесяцы. В горле стоял огромный, горячий ком, который не получалось проглотить. Он подошёл к панорамному окну, уставившись в серое, низкое питерское небо. В отражении он видел своё искажённое лицо.
«Ты… боже, какая же ты глупая. Наивная. Ослепительно красивая дура. Ты ПОВЕРИЛА. Ты улыбалась. Ты думаешь, что выиграла? Ты думаешь, я просто так позволю тебе ускользнуть в свою убогую, пресную сказку? К этому… ничтожеству?» В груди разрывалась чёрная, удушающая ревность, смешанная с бессильной яростью. «Нет, милая. Ты только что подписала себе приговор. Игра в кошки-мышки закончена. Начинается охота. А твоя улыбка… эта последняя, солнечная улыбка облегчения… она теперь моя. Я её запомнил. И я сделаю всё, чтобы стереть её с твоего лица. Навсегда. И нарисую новую. Страдающую. Покорную. Мою.»
---
Два дня. Два дня ада в двух параллельных реальностях.
Для Таи это были дни странной, зыбкой, почти нереальной пустоты. Офис без его подавляющего присутствия казался каким-то ненастоящим — слишком тихим, слишком безопасным, до скучности предсказуемым. Она ловила себя на том, что подсознательно ждёт его резкого, командного голоса из динамика телефона, тяжёлых, уверенных шагов по коридору, этого ощущения, будто воздух сгущается перед его появлением. За обедом в столовой её взгляд сам собой скользил по залу, ища его высокую, несуетную фигуру. Вечерами, лежа в постели и глядя в потолок, она вспоминала уже не свои гневные монологи и не его угрозы. Она вспоминала моменты странной, немой связи: его глаза в подсобке — безумные, полные такой первобытной боли и тоски, что это било прямо в душу, когда казалось, весь мир сузился до пространства между их телами. Что-то внутри неё, глубокое, постыдное и неподконтрольное, тосковало по этому накалу, по этому электрическому заряду опасности, по этому ощущению, что ты живёшь на грани.
Андрей звонил часто. Говорил о деталях свадьбы, о цветах, о меню, о том, как здорово они съездят в свадебное путешествие. Его голос был тёплым, заботливым, успокаивающим. И абсолютно чужим. Она включала «режим идеальной невесты» — улыбалась в трубку, соглашалась, благодарила, говорила «люблю». А внутри, с каждым днём, росла и расширялась трещина. Трещина между тем, кем она должна быть, и тем, кем её заставил почувствовать себя Марк Орлов. Надежда на спокойствие начинала казаться не спасением, а тюрьмой с бархатными стенами.