Для Марка эти два дня в Москве были чистой, изощрённой пыткой. Переговоры на десятки миллионов, встречи с олигархами и министрами, роскошные ужины — всё это было лишь тусклым, невнятным фоном для одного: навязчивых мыслей о ней. Димон докладывал, коротко и по делу: «Всё чисто. Работа-дом-магазин. Червяк её не беспокоит, сидит, книжки свои читает. Жива-здорова, братан.» И каждый раз, слыша это, Марка охватывало дикое, раздирающее противоречие: животное облегчение, что с ней всё в порядке, и яростное, бессильное разочарование, что её жизнь с этим Андрюшей течёт своим мирным, ничтожным чередом. Ночью он не спал. Стоял у панорамного окна своего люкса в Ritz-Carlton с бокалом двадцатипятилетнего виски и смотрел на бесконечные огни чужого, равнодушного города. Он представлял её. В своей постели. В своей дешёвенькой пижамке. Не в его. Эта мысль сводила с ума, разъедала изнутри. Он строил и тут же ломал в голове чудовищные планы. Его терпение, и без того тонкое, таяло с каждым часом.
---
Второй день. Аэропорт Шереметьево.
Марк уже прошёл паспортный контроль, ждал вылета на рейс в Петербург в бизнес-зале. В голове, как демоны, кружились окончательные, беспощадные решения. Всего неделя. Неделя до её свадьбы. Я что-нибудь придумаю. Что угодно. Она не выйдет за него. Не позволю. Не бывать этому.
Зазвонил телефон. Димон. Не вовремя.
— Ну что, браток, мониторинг в силе, — донёсся весёлый голос. — Книжный червь твой — чистый, как стёклышко. Работает в своей конторе, с маман живёт, папаню уважает. Ни хвоста, ни чешуи. Тише воды, ниже травы. НО! — в голосе Димона прозвучала та самая ядовитая, насмешливая нотка, от которой у Марка похолодела спина и стиснулись челюсти. — Прямо сейчас, по наводке, твоя Лебедева — не одна. Она в компании. С мамашей этого самого червяка. В салоне свадебном, на Петроградке, элитном таком. «Свадьба на Неве», называется. Выбирают, значит, подвенечное платье. Прикинь, братан, картина: она сейчас стоит там, меряет белое тряпьё, крутится перед зеркалом, а будущая свекровушка ахает. Чтобы выйти за этого… ну, ты понял.
Мир вокруг Марка рухнул. Просто перестал существовать. Звуки аэропорта — бархатный голос диктора, объявляющего рейсы, смех, гул голосов, шуршание тележек — превратились в сплошной, оглушительный, белый шум. В ушах зазвенело. Перед глазами поплыли чёрные, мерцающие пятна. Дыхание перехватило.
Платье. Белое. Свадебное. Для НЕГО. Она там. Сейчас. Примеряет его. Улыбается его матери. Строит планы. Готовится стать его ЖЕНОЙ. ЕГО. Этого мокрого, никчёмного мудака… В воображении с болезненной, кинематографической чёткостью вспыхнули картины: он снимает с неё это платье. Кладет её на их супружеское ложе. Она смотрит на него с любовью. Кричит его имя… Его!
— Марк? Эй, братан! Ты живой там? — донёсся из трубки голос Димона, ставший вдруг встревоженным.
Марк не ответил. Он просто бросил трубку, сжав её так, что треснул пластик. Слепым, невидящим взглядом окинув зал, он почти бегом направился к мужскому туалету. Зашёл в самую дальнюю кабинку, щёлкнул замком. Прислонился лбом к холодной, липкой металлической двери. Дыхание срывалось, вырывалось из груди хриплыми, короткими рывками. Сердце колотилось, будто пытаясь выпрыгнуть через горло. В глазах стояла одна-единственная, выжженная картина: Тая в белом. С улыбкой. Обращённой не к нему. Никогда к нему.
С низким, звериным рычанием, вырвавшимся из самой глубины глотки, он выскочил из кабинки, подбежал к раковине, с силой дёрнул кран. Ледяная вода хлынула мощным потоком. Он схватил её пригоршнями, стал с силой, с остервенением хлестать себе в лицо, в глаза, пытаясь смыть этот образ, эту адскую, вселенскую боль, эту ревность, которая пожирала его изнутри, как кислота.
Он поднял голову. В большом, чистом зеркале на него смотрел не хладнокровный, всесильный миллиардер, владелец империи. На него смотрел измождённый, осунувшийся за два дня, полубезумный мужчина. Мокрые пряди волос падали на лоб. Глаза были дикими, воспалёнными, полными такой бездонной муки и ярости, что он сам себя не узнал. И в этих глазах, в глубине зрачков, он увидел отражение не только себя, но и её — их двоих. Вместе. Связанных навеки. Так, как он хочет. Как это должно быть по какому-то высшему, дикому, его закону.
— МОЯ… — хрипло, сдавленно прошипел он в отражение, и голос его звучал чужим, разбитым. — Моя, блядь! Слышишь?! Ничья больше! Никогда!
И с этим воплем, собрав всю накопившуюся ярость, всю невыносимую боль, всю тяжесть отчаяния и жажды обладания в один стальной кулак, он со всей звериной силы, на которую был способен, ударил по зеркалу.