Раздался оглушительный, хрустальный звон, похожий на плач. Зеркало не треснуло — оно рассыпалось. Осколки, большие, с острыми, как бритва, краями, и мелкая, сверкающая крошка посыпались в раковину и на кафельный пол с сухим, жутковатым шорохом. Острая, жгучая боль пронзила костяшки пальцев, прошла по всей руке. Он отдернул руку — глубокие порезы, из которых тут же выступила алая, тёплая кровь, смешиваясь с водой и стекая по пальцам. Он смотрел на это безразлично, почти с интересом. Физическая боль была ничем, сущим пустяком по сравнению с той вселенской агонией, что разрывала его душу.
Он наскоро, неумело, почти грубо обмотал платком окровавленную руку. Боль была острой, прочищающей сознание. Туман в голове рассеялся. Мысли прояснились, выстроились в чёткую, холодную, безупречную линию.
Он вышел из туалета. Походка была твёрдой, как у робота. Взгляд — сосредоточенным, стальным, абсолютно пустым для постороннего. На лице не осталось и тени смятения, боли или безумия. Только холодная, беспощадная, алмазная решимость. Внутри него что-то щёлкнуло, как предохранитель. Точка невозврата была пройдена.
«Хорошо, Лебедева. Играешь в невесту? Примеряешь свои белые тряпки? Отлично. Носи. Улыбайся его мамаше. Радуйся своему маленькому, жалкому счастью. Греби его полной горстью. Твоему «спокойствию» осталась недолго. А потом… потом ты забудешь, как выглядит белый цвет. Потом ты будешь примерять другое платье. Или не будешь носить ничего. Вообще. Никогда. Потому что всё, что будет касаться твоего тела, твоей души, твоих мыслей, будет решать только один человек на этой планете. Я. Ты думаешь, я отпустил тебя? Ошибка. Ты сегодня же будешь со мной. В моей постели. В моих руках, на моей коже. И все звуки, что будут вырываться из твоих губ, будут только моим именем. Я клянусь. Клянусь всем, что во мне ещё не сдохло и ещё способно жечь.»
Он направился к выходу на посадку, стиснув зубы. Мысли кипели, выстраиваясь в чёткий, безжалостный, военный план. Время иллюзий, время игр в кошки-мышки, время её надежд — кончилось. Начиналась война на уничтожение. И он, Марк Орлов, не намерен был уходить с поля боя побеждённым. Он заберёт своё. Ценой чего угодно.
---
Салон свадебных платьев «Свадьба на Неве». Петроградская сторона.
Тая стояла на небольшом бархатном подиуме, окружённая зеркалами, в которых множились её отражения — десятки невест в белом. На ней было уже пятое по счёту платье — пышное, воздушное, с кружевными рукавами-фонариками и вышитым жемчугом и бисером лифом. Мать Андрея, миловидная, добрая женщина по имени Галина Сергеевна, всплеснула руками, и её глаза наполнились слезами умиления:
— Таечка, родная! Это же ОНО! Твоё платье! Ты в нём… просто невеста с открытки! Как ангел с небес!
Тая медленно повернулась к большому, главному зеркалу. Она видела девушку в белом. Идеальную, хрупкую, чистую невесту. Образ из глянцевого журнала, из женских грёз. Она должна была чувствовать трепет. Волнение. Слепящее, всепоглощающее счастье. Она чувствовала только ледяную, зияющую пустоту где-то в районе диафрагмы. И странное, щемящее чувство потери, будто она прощается с чем-то, а не готовится к чему-то.
Это не моё, — кричало что-то на уровне инстинктов, глухое и настойчивое. Это платье для другой девушки. Для той прежней Таи, которая искренне дорожила Андреем. А я… я кто теперь?
В зеркале, вместо своего собственного отражения, она снова, с мучительной ясностью, увидела его. Марка. Не равнодушного и холодного, каким он был в кабинете, а того — из подсобки. Его горящий, безумный, полный боли и какой-то чудовищной правды взгляд. Его грубые, сильные руки, которые могли бы порвать эту кружевную ткань одним движением. Его поцелуи, которые не обещали ничего, кроме боли и забвения, но оставляли на коже и в памяти невидимые, неизгладимые ожоги.
Она резко зажмурилась, пытаясь прогнать наваждение. Ей нужно спокойствие. Ей нужна безопасность. Это платье — символ того, что она на правильном пути. Она просто устала. Напряглась. Всё наладится.
— Да, — услышала она свой собственный, ровный, безжизненный, как у куклы, голос. — Оно действительно… очень красивое. Беру его.
Она обернулась и улыбнулась Галине Сергеевне. Улыбка была красивой, безупречной, отрепетированной за годы жизни в обществе. Идеальной маской, под которой пряталась растерянная, разбитая, абсолютно потерянная душа.
Она выбрала платье. Не для любимого. Для галочки. Для того, чтобы раз и навсегда захлопнуть дверь в тот безумный, опасный, душный мир, даже не зная, есть ли ей место в этом новом, тихом и безрадостном. И пока она переодевалась в обычную одежду, в самом тёмном, запретном уголке её сердца, уже росла и крепла, обрастая плотью, мысль, от которой холодело внутри и одновременно предательски ёкало сердце: «Он вернётся. Сегодня вечером. И когда вернётся… всё изменится. Навсегда. И я, кажется, уже не знаю, чего боюсь больше — этого, или того, что он не появится вовсе.»