А за окном салона, в серых осенних сумерках Петроградки, уже садилось такси, привезшее из аэропорта человека с перевязанной рукой и глазами цвета надвигающейся грозы. Охота началась.
Глава 12. ПОСЛЕДНИЙ ПРЕДЕЛ
Питер. 17:07.
Самолёт коснулся посадочной полосы Пулково с глухим, прощальным рокотом, который слился в единый пульс с бешеным стуком в его висках. Эти два дня не были днями. Это был адский временной лабиринт, где каждый час растягивался в мучительную вечность, наполненную горьким дымом сигар, обжигающим виски и одним единственным, выжженным на сетчатке глаз образом — её. Её лицо в момент той предательски-радостной улыбки в его кабинете. Её тело в белом, на примерке, для другого. Теперь он был здесь. В городе, который внезапно стал для него не точкой на карте бизнеса, а единственным местом во Вселенной, потому что здесь дышала она. И где через каких-то несколько часов она могла лечь в постель. К нему. Этой мысли хватило, чтобы в жилах вместо крови заплескался бензин, готовый вспыхнуть от одной искры.
Марк не поехал в офис. Какая, нахуй, работа? Его империя могла рухнуть сейчас — ему было плевать. Он мчался на своей чёрной «Ауди RS Q8», превращая вечерний час пик в трассу для гонок на выживание. Пробки, мигающие огни светофоров, сигналы возмущённых водителей — всё это было жалким фоновым шумом, преградой, которую он давил железной волей и лошадиными силами под капотом. В голове, в такт ударам сердца, стучал один маниакальный ритм, простой и чудовищный: «Сегодня. Всё решится сегодня. Или я сгорю. Или она будет моей. Но так, как это было, — КОНЧЕНО».
Его пентхаус. 17:45.
Марк влетел в просторные, стерильные, мёртвые без неё залы, словно взломщик в собственную жизнь. Дорожную сумку швырнул в угол так, что молния лопнула, рассыпав содержимое по полированному мрамору. Ему было всё равно.
Душ. Он включил воду на максимум, почти обжигающую, стоял под ней, запрокинув голову, стиснув зубы. Струи били по коже, смывая запах самолётного кондиционера, московского смога и холодного пота, но внутреннее напряжение, эта стальная пружина, вкрученная до предела в самой глубине чрева, только сжималась сильнее. Он чувствовал, как по нервам бегут миллионы разрядов — чистый, неразбавленный адреналин ярости и страха. Страха опоздать.
Вытираясь насухо грубым полотенцем, он замер перед огромным зеркалом в спальне. Отражение демонстрировало не тело — оружие. То, на что он годами тратил часы в качалке, вымещая злость всего мира на железных блинах. Широкие, бугрящиеся жилами плечи, мощная грудная клетка, каждый кубик пресса проступал под кожей, как бронеплита. Бледный шрам на груди — автограф из прошлой жизни, когда он был не богом в стеклянной башне, а голодным, злым пацаном, рвущим своё клыками и когтями. Он натянул простую чёрную футболку из тонкого, эластичного хлопка. Ткань обтянула торс, не скрывая, а демонстрируя каждую мышцу, каждый рельеф, как кожух на взведённом курке. Тёмно-серые джинсы, сидящие с вызывающей точностью. Пахнущая дорогой кожей и неограниченной властью куртка-косуха была последним штрихом — доспехом психопата. Последний взгляд в зеркало: лицо — бледная маска с резкими, как сколы гранита, чертами. Но глаза… Глаза были не серыми льдинами. Они были кратером вулкана. В них бушевало, клокотало и рвалось наружу адское пламя, готовое спалить всё дотла. Он не был миллиардером, возвращающимся из командировки. Он был хищником, вышедшим на последнюю, тотальную охоту. И добыча у него была одна. Его добыча. Его собственность. Его проклятие.
Он уже выходил из квартиры, когда в кармане завибрировал телефон, словно нарыв. Димон.
Марк нажал на громкую связь, не замедляя шага, спускаясь на парковку. Холодный бетонный воздух ударил в лицо.
— Говори. Только по делу.
— Марк, ты, блядь, как назло, не давал добро на отбой слежки, — голос Димона был сдавленным, неестественно серьёзным, без намёка на привычное балагурство. — Так вот, мы на месте, у её дома. К ней только что приехал её уёбок. На своей бледной, вылинявшей от скуки «Тойоте». Поднялся к ней. Уже… ёб твою мать, уже минут двадцать пять там.
Мир не сузился. Он схлопнулся. Резко, болезненно, до размеров тёмного пятна перед глазами и оглушительного звона в ушах. Двадцать пять минут. В её квартире. Наедине. В тишине. В её постели, которую он представлял себе каждую ёбаную ночь. В мозгу, с кинематографической, садистской чёткостью, вспыхнул и зациклился фильм: его, Андрея, дрожащие от восторга руки расстёгивают её блузку. Его, Андрея, губы прилипают к её шее, к тому месту, где бьётся жилка. Её тело, её кожа, её стоны — всё это отдаётся ему. Тот самый крик наслаждения, который должен был разрывать его уши, заставлять сводить зубы от безумной ревности и гордости, звучит для какого-то ничтожного червяка.