Он влетел в машину, дико рванул рычаг, завёл двигатель. «Ауди» с воем вырвалась с подземной парковки, как пуля из ствола.
— Димон… — его собственный голос прозвучал хрипло, чужим, поломанным. — Я уже еду. Я в машине. Выжимаю всё, что есть на этом блядском спидометре. Не клади трубку. Я хочу слышать всё. Каждый звук, каждый шорох. Мне нужно успеть. Если они… если они уже… я… — он не договорил, потому что слов не было. Было только рычание, рвущееся из груди.
Он влился в поток, но не стал в нём плестись. Он начал его резать. Руль в его руках стал продолжением воли. Он лихо, с отчаянной, смертельной точностью швырял тяжёлую машину между иномарками, игнорируя сигналы, светофоры, пешеходов, саму возможность иного исхода. В динамике слышалось тяжёлое дыхание Димона и фоновый шум улицы — гул моторов, далёкие голоса.
— Братан… — голос Димона стал тише, будто он отвернулся. — Они… кажись, выходят. Из подъезда. Она… под ручку с ним идёт. Мило так улыбается, сука. Улыбается, блядь! Он что-то лопочет, наверное, свои унылые, пресные как вода шутки или дешёвые комплименты строчит. Направляются к его машине. Садятся…
— ДИМОН! — Рёв Марка оглушил салон, он ударил кулаком по рулю, и клаксон на секунду взвыл в такт его ярости. — НЕ ДАЙ ИМ УЕХАТЬ! СЛЫШИШЬ МЕНЯ, БЛЯДЬ?! ДЕРЖИ ИХ! ЗАБЛОКИРУЙ ВСЁ! ДВЕ МИНУТЫ! МНЕ НУЖНО ДВЕ МИНУТЫ, ЧТОБЫ ДОБРАТЬСЯ!
Он вжал газ в пол. Двигатель взревел в ответ, словно чудовище, сорвавшееся с цепи. Городская суета за окном превратилась в сплошную, размазанную полосу света и цвета. В голове, в сердце, во всём существе выл один вопрос: «Она СМЕЕТ? После всего… после того, что было в подсобке, после моего запаха на её коже, после моего взгляда, который должен был выжечь в ней всё чужое… она СМЕЕТ УЛЫБАТЬСЯ ЕМУ? СМЕЕТ УЕЗЖАТЬ С НИМ? В ЕГО КОНСЕРВНОЙ БАНКЕ НА КОЛЁСАХ?»
— Понял, шеф, — коротко, по-военному бросил Димон. В его голосе послышалась злая, решительная готовность. — Пацаны! ВПЕРЁД! Перекрываем выезд! Живо, нахуй!
Двор старого питерского дома. 18:15.
Андрей открыл пассажирскую дверь своей аккуратной, вымытой до блеска «Тойоты». Церемонный, нелепый жест. Тая улыбалась, садясь, но улыбка была нарисованной, хрустальной маской, вот-вот готовой треснуть. Внутри у неё всё было в огне и льду одновременно. Она пыталась заглушить внутренний голос, твердя: «Это правильно. Это спокойствие. Это будущее. Андрей — это тихая гавань». Но другой голос, низкий, хриплый, звучащий в такт стуку колёс по брусчатке, нашёптывал: «Ты врёшь. Ты ждёшь бурю. И ты боишься, что она не придёт».
— Тая, ты сегодня… просто неземная, — говорил Андрей, заводил двигатель. Его голос был тёплым, привычным. — После примерки… я такого света в твоих глазах давно не видел.
Она хотела ответить что-то, что-то ласковое и лживое, но в этот момент со стороны въезда во двор, с визгом покрышек, рванув асфальт, влетели два автомобиля — большой, чёрный, как гроб, внедорожник «Тахо» и тёмно-синий минивэн. Они не просто въехали. Они совершили акт агрессии: резко, синхронно встали поперёк узкого проезда, наглухо, намертво блокируя выезд, будто опуская шлагбаум перед её прежней жизнью.
Андрей нахмурился, недоумение сменилось раздражением.
— Что за идиотские шутки? — пробормотал он, выключил двигатель. — Эй, вы там! Освободите проезд, вы что, не видите?
Двери блокирующих машин распахнулись — не открылись, а именно распахнулись, с тяжёлым, металлическим стуком. Из них высыпали люди. Не вышли — высыпали, как зерно из прорванного мешка, только это было зерно плоти, мышц и злобы. Шесть человек. Все — как будто снятые с одного конвейера по производству пугала: высокие, с широченными, забитыми под завязку плечами, с короткими шеями и лицами, на которых не было написано ничего, кроме привычки к насилию и полного отсутствия сомнений. Во главе — Димка. Его массивная, квадратная фигура в потёртой косухе казалась в полумраке двора настоящим бастионом. Они не кричали, не угрожали. Они просто выстроились живой, плотной, непроницаемой стеной. Молча. И смотрели на Андрея. Не на машину. На него. Взглядами, которыми смотрят на мусор, который скоро будут выносить.