В салоне «Тойоты» у Таи весь воздух из лёгких вырвался одним коротким, беззвучным выдохом. По спине, по рукам, по ногам пробежал ледяной, липкий ужас. Она вжалась в сиденье, пальцы впились в кожу сиденья. Кто они? Бандиты? Нет… Слишком организованно. Слишком… целенаправленно. И тогда, как удар молнии, мысль: Марк. Это ОН. Сердце не заколотилось — оно начало бешено, хаотично трепетать, как птица в клетке, чувствующая приближение кота.
— Я с вами разговариваю! — голос Андрея дрогнул, но он сделал шаг вперёд, пытаясь сохранить достоинство. — Уберите машины! Немедленно! Иначе я… я вызову полицию!
— Полицию? — Димон усмехнулся. Звук был коротким, сухим, как щелчок курка. Он даже не пошевелился. — Вызывай, недоносок. Набирай 102. Успеешь ли только договорить адрес.
И в этот самый момент, завершая картину апокалипсиса, со свистом шин, разрезая сгущающиеся сумерки, во двор, как торпеда, ворвалась чёрная «Ауди». Она не затормозила — она врезалась в пространство, резко, с визгом резины остановившись в сантиметрах от спин Димона и его ребят. Дверь распахнулась, и из неё вывалился Марк.
Он был не человеком. Он был сгустком чистой, нефильтрованной ярости, облечённой в кожу и джинсы. Лицо — бледная, искажённая гримасой бешенства маска. Губы были поджаты в тонкую белую нитку. А глаза… Глаза не были щелями. Они были распахнуты настежь, и из них лился не свет, а тьма. Холодная, бездонная, смертоносная тьма всепоглощающего права собственника. Он шёл на Андрея не шагами — он наступал, как каток, сметая всё на своём пути, не видя никого и ничего вокруг, кроме цели. Цели, которую нужно уничтожить.
Андрей, увидев его, инстинктивно отпрыгнул назад, наступив на бордюр. В его глазах мелькнуло сначала недоумение, потом узнавание по фотографиям из Forbes, и наконец — чистый, животный страх. Он понял масштаб фигуры. И понял, что это не бизнес-конфликт.
— Ты… Вы… Марк Орлов? — голос Андрея стал тонким, почти писклявым. — Что… что это значит? Что вы себе позволяете?!
Марк не отвечал. Слова были для слабаков. Он подошёл вплотную, так близко, что Андрей почувствовал его запах — кожу, холодный воздух с улицы и что-то металлическое, опасное. И тогда Марк, без всякого замаха, резким, взрывным движением толкнул его ладонью прямо в центр грудины. Не ударил — толкнул, с силой, высекающей искры из воздуха.
— А-ах! — Андрей полетел назад, как тряпичная кукла. Его спина с глухим ударом приземлилась на капот его же «Тойоты», оставив вмятину. Боль и унижение вспыхнули в его глазах ярче страха.
— Сука! Ты… ублюдок! — вырвалось у него, срываясь на крик. Примитивная ярость, гордость мужчины, над которым потешается другой мужчина при ней, затмила разум. Он, не думая о последствиях, сжал свой интеллигентский, никогда не драный кулак и ринулся на Марка, размахивая им, как дубиной.
Это была не ошибка. Это было самоубийство.
Марк даже бровью не повёл. Он поймал летящий жалкий кулак своей левой ладонью — легко, будто ловил мячик. Пальцы сомкнулись вокруг запястья Андрея с такой силой, что тот вскрикнул от боли — кости хрустнули. И в тот же миг Марк ответил. Правый кулак, собранный в стальную гильотину, не размахивая, по короткой, страшной траектории врезался Андрею прямо в переносицу.
Звук был ужасающим. Не глухим, а каким-то влажным, хрустяще-склизким, как будто ломали спелую сливу, набитую льдом. ХР-Р-РАСЬ!
Андрей отлетел назад уже не по инерции, а с отдачей от сокрушительного удара. Он рухнул на асфальт, как мешок с костями, ударившись затыком. На секунду замер, и тогда из его искажённого лица хлынула кровь. Тёмная, алая, обильная. Она залила ему рот, нос, подбородок, хлынула на куртку. Он не закричал — он захлебнулся, издавая булькающие, хриплые звуки, пытаясь схватиться за лицо, но не смея прикоснуться к этой кровавой каше.
— ВСТАНЬ, — прорычал Марк, стоя над ним, как демиург над своим неудачным творением. Его голос был низким, хриплым, полным презрения. — Встань, тварь. Встань и посмотри. Посмотри, как я, Марк Орлов, забираю то, что по праву принадлежит МНЕ. То, что ты посмел трогать. Посмел целовать. Посмел думать, что твоё.
Из машины выпрыгнула Тая. Её ноги подкосились, она едва устояла, ухватившись за дверцу. Лицо было белым как бумага, глаза — огромными, полными такого ужаса, что, казалось, они вот-вот лопнут.
— ОСТАНОВИСЬ! — её крик не был громким. Он был пронзительным, раздирающим, как стекло по нервам. — ТЫ ЖЕ ЕГО УБЬЁШЬ! ПРЕКРАТИ! РАДИ БОГА, ПРЕКРАТИ!