Марк медленно, очень медленно повернул к ней голову. Его взгляд скользнул по её лицу, по её дрожащему телу. И в этом взгляде не было ни злобы, ни ярости. Было спокойное, почти усталое знание. Знание своего права. Знание своего превосходства. Знание того, что она уже его.
— Садись ко мне в машину, — произнёс он ровно, тихо, но так, что каждый слог прозвучал как приговор. — Сейчас.
— НЕТ! — она отшатнулась, тряся головой, сжимаясь в комок. — Я не поеду с тобой! Никогда! Ты монстр!
— Я два раза повторять не буду, — его голос стал ещё тише, ещё опаснее.
— ОТПУСТИ МЕНЯ! Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ! СЛЫШИШЬ? НЕНАВИЖУ! — она выкрикнула это, и в её голосе была не только ненависть. Была паника, отчаяние, предательская дрожь, и что-то ещё — дикое, неконтролируемое притяжение к этому хаосу, который он олицетворял.
Уголок рта Марка дрогнул в подобии усмешки. Холодной, циничной, безумной.
— Хорошо, — сказал он спокойно, медленно обводя взглядом окровавленного, хрипящего на асфальте Андрея. — Если ты сейчас же не сядешь в мою машину по своей, так сказать, доброй воле… то твоего милого Андрюшеньку найдут завтра утром в канаве. Не просто мёртвым. Его найдут с переломанными в двадцати местах рёбрами, с выколотыми глазами и с биркой от морга на большом пальце ноги. И все будут знать, что он полез не в своё дело. Поняла, моя храбрая принцесса? Или тебе нужны подробности?
Стоящие вокруг пацаны не заржали. Они коротко, одобрительно хмыкнули. Это был звук псов, ждущих команды. В их молчаливой позорности читалось: «Давай, шеф, прикажи. Размажем». Они знали Марка с тех времён, когда его имя не красовалось на небоскрёбах, а было кличкой на заброшенных стройках. Они были его тенями, его клыками. И сейчас клыки были обнажены.
Тая замерла. Она смотрела то на Марка — на этого воплощение своей самой тёмной сказки, то на Андрея, который, захлёбываясь кровью, пытался приподняться на локте, его глаза, полные боли и немого вопроса, смотрели на неё. Выбора не было. Его никогда и не было. Он сделал так, чтобы его не было.
Марк не стал ждать её решения. Он двинулся к ней — не шагом, а рывком, как пантера. Она взвизгнула, попыталась отскочить, но он был молнией. Его рука, сильная, как тиски, впилась в её запястье. Больно. Унизительно больно.
— Отпусти! — она закричала, вырываясь, брыкаясь, пытаясь ударить его свободной рукой. Он даже не шелохнулся. Его хватка была абсолютной. Тогда, видя её сопротивление, он просто… прекратил его. Резко дёрнул её на себя, и в следующее мгновение она уже была в воздухе. Он подхватил её на руки, как вещь, как трофей, как свою законную, выстраданную, украденную у всего мира добычу. Её тело прижалось к его груди, и она почувствовала жар, исходящий от него, бешеный стук его сердца и силу, против которой она была ничем.
— Димка, дверь! — бросил он через плечо, не оборачиваясь.
Димон молча, с каменным лицом, открыл заднюю дверь «Ауди». Марк одним движением, почти швырком, усадил Таю внутрь. Она ударилась о сиденье, но тут же, как раненый зверёныш, вскочила на колени, отчаянно дёргая ручку другой двери. Щёлк. Заблокировано детским замком.
— ТАЯ! ТАЯ, НЕТ! ОТПУСТИ ЕЁ, УБЛЮДОК! ТВАРЬ! — хриплый, полный крови, слёз и беспомощной ярости крик Андрея разорвал тишину. Он поднялся на колени, его лицо было нечеловеческим — окровавленная, распухшая маска, из которой смотрели полные ужаса и любви глаза. Он пополз к машине, оставляя кровавый след на асфальте.
Марк, уже садясь за руль, на секунду обернулся. Его взгляд скользнул по этому жалкому зрелищу без малейшей эмоции. Для него этот человек уже был трупом. Мусором. Историей. Он отвёл глаза.
— МАААРК! — громко, с неподдельной, мужской тревогой крикнул Димон, хватая его за плечо через открытое окно. В его глазах читался немой, отчаянный вопрос: «Братан, ты чего творишь? Это уже не игра! Одумайся!»
Марк встретился с ним взглядом. В его глазах на миг что-то дрогнуло — не сомнение, а признание этой дружбы, этого участия. Но тут же погасло, затопленное всепоглощающей тьмой его желания.
— Всё нормально, Димон, — сказал он тихо, почти ласково, но так, что мурашки побежали по коже. — Всё хорошо. Я не обижу. Отвези его в больничку. Зашей всё, что надо. И чтоб ни гу-гу. Ты меня понял.
Это не было просьбой. Это был приказ хозяина своей судьбы и судеб окружающих. Последняя грань цивилизованности.
Он вдавил газ. «Ауди» рванула с места с таким рёвом, что, казалось, вырвет с корнем асфальт. Она резко, по-уличному развернулась, юркнула в узкий проход между внедорожником и забором и вылетела из двора, оставив позади сцену из самого кошмарного сна: окровавленного, ползущего и хрипящего Андрея, стену из молчаливых, тяжёлых мужчин, и звук. Звук отчаянного, разбивающегося женского крика, который нёсся из открытого на заднем стекле окна, пока машина не скрылась за поворотом: