— АНДРЕЕЕЕЙ! ПРОСТИИИ МЕНЯ! ПРОСТИИИ!
Потом окно с дистанционным щелчком захлопнулось. Крик оборвался, будто перерезанный ножом. Во дворе воцарилась тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием Димона и булькающими звуками из горла Андрея.
Чёрная «Ауди» мчалась по опустевшим вечерним улицам Петербурга, впиваясь шинами в мокрый асфальт. Марк вёл машину одной рукой, почти машинально. Другая лежала на руле, кулак всё ещё был сжат. На разбитых, содранных костяшках пальцев алела кровь — не его. Андрея. Он смотрел на неё с каким-то отстранённым любопытством, будто это была краска. В салоне стояла густая, тяжёлая тишина, которую не мог заглушить даже рёв восьмицилиндрового сердца автомобиля. Нарушало её только его собственное, прерывистое, тяжёлое дыхание — дыхание зверя, наконец-то вцепившегося зубами в горло добыче.
На заднем сиденье, прижавшись в самый дальний угол, сидела Тая. Она не плакала. Слёзы кончились там, в дворе, вместе с её прежней жизнью. Она просто сидела, обхватив себя руками, и смотрела в темноту за окном огромными, пустыми глазами, в которых отражались мелькающие фонари. Внутри не было ничего. Ни страха — он остался там, с Андреем. Ни ненависти — она была слишком абстрактным чувством для такой конкретной катастрофы. Только ледяное, бездонное, парализующее оцепенение. Она понимала: всё, что было до этого — угрозы, принудительный поцелуй, игры в кабинете — было лишь детскими ужимками. Игрушками. Сейчас началось настоящее. Он пересёк последнюю, немыслимую черту. На его руках была кровь человека, которого она… которого она должна была любить. И он сделал это легко, как смахнул пылинку. Что он сделает с ней?
Она украдкой, сквозь ресницы, взглянула на его профиль, освещённый призрачным светом приборной панели. Высокий лоб, прямой нос, жёсткий подбородок. Лицо статуи, которой молились и которой приносили жертвы. Лицо палача, который верит в свою правоту. Лицо человека, который только что разбил её мир вдребезги и теперь вёз её в свой, не спрашивая, хочет ли она туда.
И тогда, в самой глубине шока, родилось странное, чудовищное осознание. Она перестала бояться. Потому что хуже уже не будет. Или будет, но это уже не имело значения. Её воля, её выбор, её «нет» или «да» — всё это растворилось в вечернем тумане. Он вёл. Он решал. Он владел. Сейчас. В эту секунду. И, вероятно, навсегда.
А ночь, питерская, холодная, осенняя ночь, только начиналась. Она тянулась перед ними длинной, тёмной дорогой, ведущей в неизвестность. И Тая знала — это будет самая длинная ночь в её жизни. И, возможно, последняя в том облике, в котором она себя знала.
Глава 13. ПЕРЕРОЖДЕНИЕ В ОГНЕ
Окраина Питера, трасса на Приморское шоссе. 18:47.
Чёрная «Ауди» пожирала километры асфальта, унося их вглубь наступающей ночи. Каждый оборот шин отрезал Таю от её прошлого, от себя прежней. В салоне стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь рокотом двигателя и навязчивой симфонией вибраций, бивших в подушку сиденья и отдававшихся в её опустошённой груди. Телефон Таи, брошенный на сиденье, ожил, заливая пространство истеричным перезвоном. Сначала «Андрюша». Потом снова. Потом «Мама Андрея». Потом снова «Андрюша». Каждый звонок был как удар ножом в тишину, вычерчивая в воздухе картину чужой, разбитой жизни, жизни, которую она сама же и уничтожила.
Тая смотрела на мигающий экран, будто завороженная. Её пальцы впились в кожу коленей, сжались в бессильные, дрожащие кулаки. Взять? Сказать… что? «Прости, я в аду, но этот ад – мой выбор»? Нет. Это было бы ложью. Она не выбирала. Её выбрали. Вырвали. И самое чудовищное – часть её ликовала от этого насилия.
Марк, не отрывая глаз от дороги, протянул руку через подлокотник. Его движение было резким, безжалостным, как удар гильотины. Он схватил телефон, этот символ её павшей жизни. Его пальцы сомкнулись на пластиковом корпусе с такой силой, что хрустнул экран. Он опустил стекло водительского окна. Вечерний холодный ветер, пахнущий болотом и бензином, ворвался в салон, закружив её распущенные волосы и принеся с собой запах свободы, которой для неё больше не существовало.
— Нет… — вырвалось у неё, тихо, почти беззвучно, когда она поняла его намерение. Это был не протест. Это был стон по самой себе.
Но было поздно. Он разжал пальцы. Маленький чёрный прямоугольник, в котором была вся её прежняя жизнь — любовь, планы, безопасность, старые звонки мамы, глупые селфи с Андреем, — описал в воздухе короткую дугу и исчез в темноте за обочиной, разбившись о камни с тихим, окончательным хрустком.