— НЕТ! — её крик на этот раз был полным, животным, вырванным из самой глубины души, из того места, где ещё теплилась надежда на нормальность. Она метнулась к окну, но увидела только мелькающие огни отбойников и беспощадную, всепоглощающую темноту леса. Связь с миром была оборвана. Физически. Окончательно. Она обернулась к нему, и в её глазах, полных слёз и ужаса, читался немой, леденящий вопрос: «Кто ты, чудовище? И что ты со мной делаешь?»
Он не ответил. Просто поднял стекло, вернув в салон тишину, теперь уже абсолютную, звенящую, давящую на барабанные перепонки. И снова уставился на дорогу. Но в зеркале заднего вида его взгляд, холодный и тяжёлый, как свинец, намертво прилип к её отражению. Он не просто смотрел. Он пожирал её образ, впитывал каждую слезу, каждый вздрагивающий мускул на её лице. И внутри него бушевал ад.
Дорога. Молчание как пытка.
Он вёл машину, а в голове у него бушевала война, сравнимая по мощи с артобстрелом. Внешне — гранитная статуя, лишь челюсть ритмично двигалась от напряжения. Внутри — извергающийся вулкан, лава которого состояла из мата, ярости, невыносимой боли и чего-то нового, чудовищного и сладкого одновременно.
«Взгляни на неё. Сидит, прижавшись к дверце, трясётся, как осиновый лист на ветру. Боится. До чёртиков боится МЕНЯ. И правильно, сука, боится. Я бы себя боялся на её месте. Я бы уже давно в окно выпрыгнул. Её взгляд... этот взгляд, который режет меня по живому. А этот её телефон… Этот долбаный, нищебродский Андрюша… Звонит, блядь. Наверное, нюни распустил, мамочке позвонил. «Мама, Марк Орлов Таю украл!» Ага, украл. Не украл. ЗАБРАЛ. То, что моё. Моё по праву первородства. По праву того, что она мне в душу влезла, как ржавая заноза, и выковырять её можно только вместе с сердцем, с кишками, со всем нутром. Она думает, что привезли её на казнь? Дура. Это не казнь. Это обряд. Обряд перерождения. Начало того, что ты, глупая девчонка, давно уже хотела, но боялась себе признаться. Ты бежала от меня к своему уютному, пресному ничтожеству, потому что моя сила, моя дикая, неукротимая натура тебя пугала до потери пульса. Пугает до сих пор. Скоро перестанешь бояться. Скоро ты будешь бояться только одного — что эта сила, что Я, тебя покинем. Чёрт возьми… Что она со мной творит?! Я смотрю в зеркало на её слезу, на эту единственную, идеальную, солёную каплю, и у меня, блядь, всё сжимается внутри. Сердце не бьется, а ноет, как раненый зверь. Щемит. Разрывается. Как будто эту слезу выжали из моей собственной, давно высохшей, груди. Я хочу стереть её. Хочу прибить того, кто её вызвал. Но я сам! Я — причина всех её слёз! И это… это не просто злит. Это убивает. Сносит крышу. Но и… заводит. Потому что эти слёзы — мои. Они проливаются из-за меня. Значит, я для неё — событие. Катастрофа. Моя. Всё, конец дискуссии. Моя. Противная, дерзкая, правильная до тошноты, безумно, иррационально красивая девчонка. Ты вломилась в мою жизнь, как бронебойный снаряд, и разнесла вдребезги всё, что я так тщательно, по кирпичику, строил годами — свою неприступность, свой цинизм, свою мёртвую, вымороженную зону вместо сердца. Я люблю её. Блядь. ЛЮБЛЮ. Всё, вылезло это гавно. Сам себя не буду обманывать. Этого слова не было в моём лексиконе двадцать лет. Оно было убито, расстреляно, похоронено вместе с тем наивным ребёнком, которым я когда-то был. А теперь оно воскресло, уродливое, болезненное, не вписывающееся ни в одни мои рамки, и орёт, бьётся в истерике, кричит её именем. Тая. Я люблю тебя. И я тебя уничтожу этой любовью. Раздавлю. Расплавлю. Или спасу. Или мы сгорим вместе. Сам чёрт ногу сломит…»
Его пальцы так сильно впились в кожу руля, что казалось, он вот-вот сломает его или вырвет с корнем. Суставы побелели, мышцы предплечий напряглись, как стальные тросы. Он сделал глубокий, дрожащий, свистящий вдох и наконец нарушил тишину, ту самую тишину, что давила на них обоих. Голос его прозвучал низко, подчёркнуто спокойно, но в этой калиброванной спокойности была стальная, неумолимая тяжесть гильотины, уже опустившейся, но ещё не отрубившей голову.
— Ты сейчас боишься. Правильно делаешь. Бойся. Цепляйся за этот страх. Он — твоё последнее укрытие. Но скоро, очень скоро, ты будешь бояться ещё больше. Ты узнаешь страх, по сравнению с которым это — детские пугалки. А потом… — он на секунду замолчал, и в этой паузе повисла вся неизбежность будущего, — потом ты перестанешь бояться совсем. Потому что поймёшь: нечего бояться там, где ты дома.