Больше он не произнёс ни слова. Но его слова повисли в воздухе, как приговор.
Её бегство в себя.
Тая прижалась лбом к ледяному стеклу, пытаясь остудить пожар в висках. По щеке скатилась одна-единственная, предательская слеза, проложившая путь по пыли, гриму и боли. Она её не вытирала. Пусть течёт. Пусть будет свидетельством.
Она закрыла глаза и убежала. Туда, где было безопасно и светло. В детство. Золотое, пыльное лето. Дача. Папа, сильный и смешной, качает её на качелях так высоко, что кажется, вот-вот коснётся босыми ногами солнца. Мама стоит на крыльце, смеётся, и в руках у неё пахнущая ванилью плюшка. Она маленькая, в синем платьице в горошек, которое шуршит на ветру, и мир огромен, добр, и светел, и в нём нет места чёрным «Ауди» и глазам цвета ледяной бури. Она улыбнулась во сне, прижавшись к стеклу, почувствовав на миг тепло того солнца.
Картина сменилась. Резко, болезненно. Андрей. Его добрые, доверчивые глаза за очками. Потом эти же глаза, внезапно полные неподдельного ужаса и боли. Кровь. Его кровь, тёплая и липкая, на её ладонях. На белом, воздушном, идеальном подвенечном платье, которое теперь было испачкано, изорвано в клочья, унижено, вываляно в грязи её собственного предательства. Платье лежало в луже, а над ним, возвышаясь, как демон над поверженным ангелом, стоял ОН — Марк, с лицом каменного идола, с лицом её Судьбы.
Её тело содрогнулось судорожно, крупной дрожью, неконтролируемой, пробежавшей от копчика до затылка. Страх, острый и тошнотворный, сжал горло, перехватил дыхание. Но глубже, в самой тёмной, потаённой глубине её существа, в низу живота, скрутился, загорелся и распух другой, стыдный, предательский ком — ком неистового, запретного желания. Желания той самой грубой силы, того ослепляющего безумия, того всепоглощающего, очищающего пламени, которое исходило от него и которым он собирался её спалить дотла. Она ненавидела себя за эту искру. Ненавидела его за то, что он эту искру в ней нашёл и раздул в пожар. Ненавидела весь мир, который позволил ей в один миг сломать свою тихую, правильную, такую хрупкую жизнь и жизнь того доброго, ни в чём не повинного человека.
Измождение, шок, эмоциональная буря, сотрясавшая её изнутри, взяли своё. Сознание пошло на убыль, как вода в песок. Тёмные, тяжёлые, бархатные волны накатывали, унося прочь и леденящий страх, и разрывающую боль, и жгучий стыд. Её голова бессильно откинулась на подголовник, шея вытянулась, обнажив пульсирующую вену. Она погрузилась в глубокий, беспробудный сон, последнее прибежище усталой, загнанной в угол души.
Марк увидел это в зеркало. Что-то внутри него — то самое окаменевшее, свинцовое — сжалось в тугой, болезненный ком, а потом разорвалось, разбрызгав по всем внутренностям осколки чего-то острого и светлого. Злость — яростная, вселенская злость на себя, на неё, на всю эту ебучую, неправильно сложившуюся вселенную — смешалась с приступом такой дикой, такой неожиданной нежности, что у него перехватило дыхание, и он едва не свернул на обочину, потеряв контроль. Он смотрел, как её длинные, тёмные ресницы, влажные от слёз, лежат на бледных, почти прозрачных щеках, как грудь медленно, ритмично поднимается и опускается в такт безмятежному дыханию.
«Спи, моя. Спи, противная, прекрасная девочка, вломившаяся в мой мир и сломавшая мне всю жизнь одним своим существованием. О, Господи… она здесь. Она моя. В моей машине. Увезу её в свой дом. И я… я её. Её раб, её пёс, её монстр. До самого конца. Каким бы чёрным и кровавым он ни был.»
Загородный дом. 20:15.
Машина свернула с шоссе, прошла через массивные, бесшумно разъехавшиеся кованые ворота (охранник в будке лишь кивнул, не выразив ни капли удивления) и покатила по длинной, освещённой старинными фонарями аллее, утопающей в вековых, молчаливых соснах. В конце её, на самом берегу Финского залива, стоял дом. Не вычурный новодельный дворец, а большой, основательный, приземистый, сложенный из дикого камня и тёмного дерева, с покатой крышей и огромными, от пола до потолка, окнами, из которых лился тёплый, золотистый, живой свет. Дом, который дышал не показной роскошью, а непоколебимым покоем и тихой, уверенной силой. Его личная крепость. Единственное место на земле, где он мог снять маску Орлова и остаться наедине с пустотой. До сегодняшнего дня.
Он вынес её из машины на руках. Она не проснулась, лишь глухо, по-детски прошептала что-то невнятное во сне и инстинктивно прижалась щекой к его груди. Этот жест, этот знак доверия во сне, пронзил его острой болью. Он занёс её внутрь, в большую гостиную, где в огромном камине уже гуляли оранжевые языки пламени, отражаясь в полированном паркете, и бережно уложил на широкий, потертый временем диван из коричневой кожи, набросив на неё мягкий, тяжелый плед из грубой овечьей шерсти.