Потом опустился на пол рядом, прислонившись спиной к дивану, так что её рука, свесившаяся с края, почти касалась его плеча. И стал смотреть. Просто смотреть на неё, затаив дыхание. На её лицо, расслабившееся, беззащитное во сне. На длинные, тёмные, вьющиеся, как ночь, волосы, рассыпавшиеся по пледу и коже дивана тёмным водопадом. На бледную, почти фарфоровую кожу с синевой под глазами, на тонкие запястья с выступающими синими венами — реками жизни под прозрачной кожей. Он улыбался. Тихой, странной, почти болезненной улыбкой человека, который наконец-то нашёл своё потерянное сокровище и боится до него дотронуться, чтобы не обжечься, не расплавить, не спугнуть хрупкую магию момента.
Так прошло, может, полчаса, а может, вечность. Пламя в камине потрескивало, отбрасывая гигантские, танцующие тени на стены, увешанные старыми морскими картами и молчаливыми охотничьими трофеями. В доме пахло вековым деревом, дымом дубовых поленьев и сушёными яблоками. Пахло жизнью. Настоящей.
Она зашевелилась. Сначала просто вздохнула глубже, и её грудь под пледом плавно поднялась. Потом её веки дрогнули, ресницы взметнулись, как крылья испуганной птицы. Она открыла глаза. Взгляд был затуманенным, невидящим, полным безмятежного сна и отрешенности. Она потянулась, и её волосы, густые, блестящие в огне камина тысячами медных искр, рассыпались вокруг, создавая тёмный, волнующий ореол. В этот миг, без строгого, делового хвоста, без защитного панциря из пиджака и блузки, она была невероятно, хрупко, по-другому красива. Как сказочная фея, заблудившаяся в мире людей.
Осознание пришло к ней не сразу, а накатило тяжёлой, ледяной волной. Глаза расширились, сон испарился, как капля на раскалённой плите. Она резко вскочила, сбросив плед, как горячий пепел, и отпрыгнула к противоположной стене, затянутой тёмными дубовыми панелями. Между ними теперь лежал массивный дубовый стол, похожий на баррикаду.
В нём мгновенно, с щелчком сработавшего предохранителя, проснулся хищник. Он медленно, словно разминаясь, поднялся с пола. Каждая мышца на его торсе играла под кожей в свете огня. Но она не была добычей, согласной на свою участь. В её взгляде, поверх страха, уже пробивался огонь. Огонь ярости. Огонь того самого сопротивления, которое сводило его с ума.
— Ты псих! Конченный ублюдок! Ты же там, в офисе, сказал, что я тебе не интересна, что ты отпускаешь меня к чертям! Что перегорел! — её голос сорвался на визг, но в нём была сила.
Марк освоился, и из его груди вырвался низкий, дикий, первобытный хохот, от которого по её коже побежали мурашки не только страха.
— И ты, дурочка моя, ПОВЕРИЛА? — он произнёс это с таким презрительным изумлением, будто она заявила, что земля плоская. — Это был пиздёжь, Тая! Чистейшей воды пиздёжь перед финальным прыжком! Я дал тебе… дал НАМ отсрочку. Чтобы ты успела попрощаться со своей серой, скучной, как высохшее дерьмо, жизнью. Чтобы я успел сойти с ума окончательно, глядя, как ты пытаешься быть счастливой с этим уёбком! Но ты МОЯ! Ты была моей ещё с того форума! И я выпью тебя до дна, иссушу, впитаю в себя! Не будет этой ебучей свадьбы, ни с ним, ни с кем! Ты поняла?!
— Ты сломал мне ВСЁ! — закричала она в ответ, и слёзы снова брызнули из её глаз, но теперь это были слёзы гнева. — Всю мою жизнь! Его жизнь! Что ты наделал?!
Он усмехнулся. Беззвучно, лишь уголок рта дёрнулся вверх. Эта усмешка была страшнее любого крика.
— Какую «жизнь», дурочка? — его голос вдруг стал низким, бархатным, почти ласковым, и от этого контраста мурашки по её спине побежали уже иным, тревожным маршрутом. — Ту, где ты притворялась примерной девочкой для своего скучного, пресного женишка? Ту, где ты целовалась с ним, как сестра с братом, и мечтала о двух детях, ипотеке и шашлыках на даче? Это не жизнь, детка. Это спячка. Вегетативное состояние. Я тебя РАЗБУДИЛ.
— Я не хотела просыпаться в ТВОЁМ кошмаре! — выдохнула она, прижимаясь ладонями к холодному дереву за спиной.
— Но ты уже в нём. По уши. И знаешь что самое порочное, самое охуенное во всём этом? — он сделал не шаг, а плавное, кошачье движение в сторону, и она инстинктивно отпрянула, держась за край стола, чувствуя, как дерево впивается в пальцы. — Тебе это НРАВИТСЯ. Весь твой организм, каждая клеточка, реагирует на меня так, как не реагировал НИКОГДА и ни на кого. Вспомни ту комнату. Тёмную. Тихую. Как ты кончила у меня на руках? От моих пальцев? От одного только моего голоса? Ты думала, я забыл? Я помню КАЖДЫЙ твой вздох, каждый стон, каждый мурашек, что бежал по твоей коже тогда. Моя плоть помнит твою. И хочет её. Сейчас. Сию секунду. Здесь.