Он говорил грязно, откровенно, похабно, выставляя напоказ самое животное, первобытное влечение. Его слова были как раскалённые плети, оставляющие на её совести и теле невидимые, но жгучие отметины. И они попадали точно в цель, разжигая в ней кроме стыда и ярости то самое, запретное, тёмное возбуждение, от которого сладко и тошнотворно закружилась голова.
— Я хочу тебя прямо сейчас, — прошипел он, и его глаза стали совсем тёмными, зрачки расширились, поглощая радужку. — На этом самом ковре. Хочу, чтобы ты выла так громко, что бы звёзды с неба сыпались, а стёкла дрожали. Хочу, чтобы ты забыла, как пахнет этот твой Андрюша, как звучит его жалкий, слюнявый голос. Чтобы в твоей голове, под твоими рёбрами, между твоих бёдер жил только я. Только мой запах. Мои руки, ломающие тебя и собирающие заново. Мой член внутри тебя. Заполняющий тебя до предела.
Он видел, как она сглотнула, как по её шее, груди, пробежала предательская волна алого румянца, как её сосочки набухли и очертились под тонкой тканью белой блузки. Она была в ловушке — между животным страхом и тем самым тёмным, всепоглощающим магнитом, что неумолимо тянул её к нему, в пропасть.
— Со мной ты больше ни с кем. Никогда и ни с кем не будешь трахаться, — заявил он, и это было не желание, а констатация закона природы. — Ты поняла? Ты — моя вещь. Моя собственность. И я сейчас заберу то, что принадлежит мне по праву сильнейшего. По праву того, кто тебя ОСВОБОДИЛ.
Он двинулся к ней, не быстро, нарочито медленно, давая ей время прочувствовать каждый момент приближения, время испугаться, время попытаться бежать. Она метнулась вдоль стены, её глаза, полные паники и чего-то ещё, лихорадочно искали выход, слабое место. Его слова, грязные, властные, животные, висели в воздухе, оплетая её, опутывая по рукам и ногам невидимой, липкой паутиной. И в какой-то момент, когда он был уже в двух шагах, её защита, её сопротивление — дало сбой. Не от страха. От чего-то большего. От признания той горькой, постыдной, невероятной правды, что кричало в ней его же словами, его же голосом.
Она вдруг перестала отступать. Замерла. Спиной к стене, грудью — к нему. Её плечи опустились. Потом, с тихим, сдавленным звуком, похожим на рыдание, на стон и на облегчение одновременно, она сама, своим волевым решением, сделала шаг навстречу. Шаг в бездну. Шаг к нему.
Он поймал её в объятия мгновенно, с такой силой, что воздух вырвался из её лёгких со всхлипом. Его руки, огромные, горячие, сомкнулись на её спине, впиваясь пальцами в ткань блузки так, что она затрещала по швам.
— Настоящая, — прошипел он прямо в её губы, ощущая её горячее, прерывистое дыхание. — Наконец-то. Не та правильная, замороженная кукла. А живая. Дышащая. Злая. Моя.
И этот шёпот, это признание, стал для неё точкой невозврата. Признанием поражения и победой одновременно. Капитуляцией души и триумфом тела. И началом всего.
---
Он не стал медлить ни секунды. Его терпение, и так висевшее на волоске, лопнуло с сухим треском. Одним резким, жестоким движением он рванул ворот её белой, невинной блузки. Пуговицы, словно слёзы её старой, отмершей жизни, разлетелись с тихим, печальным звоном по тёмному деревянному полу, закатились под мебель. Ещё рывок — и блузка, превратившись в жалкие лоскуты, полетела в ненасытную пасть камина, вспыхнув на мгновение ослепительным, ярко-жёлтым пламенем, которое осветило её полуобнажённое тело в танце теней. Юбка, облегающая, последовала за ней. Он не расстёгивал, а разорвал её по шву, как паутину, и швырнул в огонь. Она стояла перед ним, освещённая пламенем, в одном только белье — простом, белом, стыдливо-невинном. Он смотрел на неё, и его дыхание перехватило, в глазах потемнело от нахлынувшей такой мощной, такой болезненной волны вожделения, что он застонал.
Не в силах ждать больше, он сбросил с себя куртку, затем рванул футболку через голову и отшвырнул её в сторону. Его торс, освещённый неровным светом огня, казался высеченным из мрамора — каждый рельеф мышцы, каждый шрам, каждая прожилка были видны. Джинсы упали на пол. Он стоял перед ней полностью обнажённый, и он был совершенен. Совершенен в своей дикой, животной, первобытной мужской красоте. И страшен. И неотразим.
Он не стал церемониться. Подхватил её на руки — она была невесомой, как пух, — и опустил на огромный, пушистый, кремовый ковёр прямо перед камином. Она лежала, зажмурившись, её тело было одним сплошным, напряжённым нервом, мурашки бежали по коже волнами от прикосновения шерсти и от ожидания. Он лег на неё, и вес его, тяжёлый, реальный, прижал её к мягкой, но неумолимой поверхности. Его кожа обожгла её. Марк одним рывком сорвал с неё бельё. Она вскрикнула — тихо. И вот он увидел её полностью. Голую. Беспомощную. Невинную в своей наготе. И что-то в нём, та самая сталь, тот самый лёд, что ковался годами, — переломилось. Окончательно. Бесповоротно. С тихим, чистым звоном.